"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Я и осторожничал. — Он смотрел на свои три строчки. — Осторожничать — это и есть писать оба, когда одно тебе нравится больше.

Мы написали оба и рядом с каждым поставили то, без чего они снова стали бы спором: кто писал, сколько у него на этом типе, какого роста, какого веса.

— Роста и веса в отчётах не пишут, — сказал Руднев, прочитав.

— А надо?

Он подумал дольше, чем я ожидал.

— Пишите. Только отдельной строкой, чтобы тот, кто станет вычёркивать, вычеркнул её, а не замер. — Он вернул листы и впервые за месяц не задал ни единого вопроса. — А среднее из вас двоих было бы враньём.

Двадцатого мы сели за учебную задачу, и придумал её не я — она выросла из гореловской фразы, сказанной между делом.

Он сказал: «Меня в октябре вводили в строй за два вылета, и оба в воздухе».

Он сказал это как говорят о погоде того года: не жалуясь и никого не коря.

Я переспросил: два?

Два, сказал он. Один по кругу, один в зону. На третий пошли на задание.

Я хотел спросить, сколько из тех, кого вводили тогда вместе с ним, летает сейчас, и не спросил, потому что у него в кармане лежали три листа с шестью фамилиями и я эти фамилии уже читал.

Человек, у которого за спиной пять чужих поломанных машин, считал два вылета нормой. Другой нормы он не знал, и взять её ему было неоткуда.

Из этого и вышло всё остальное.

Если человек путается не в том, что делать, а в том, в каком порядке, — значит, порядок надо разучивать там, где ошибка ничего не стоит. То есть на земле, до первого вылета: в кабине, на колодках, с мотором и без мотора, руками, вслух, по счёту, пока рука не пойдёт сама.

Я написал первую редакцию за вечер, и она получилась плохая — и плохая ровно тем же самым, чем были плохи те шесть строк, из-за которых я в январе поехал в чужой полк: у меня опять вышла памятка, только длинная. Тринадцать пунктов, которые надо прочесть и запомнить, и ни одного места, где написано, как узнать, что человек их не просто выслушал.

Горелов прочёл и вернул.

— Это ты им читать будешь? Они послушают и скажут «понятно».

— А как?

— А ты не читай. Ты посади его в кабину и заставь сделать. Двадцать раз. Пока ты рядом стоишь и смотришь на руки.

Вторая редакция вышла расписанием: сколько времени, кто рядом, что человек делает руками и по каким признакам считается, что он это умеет. Проверка стояла в каждом пункте и написана была так, чтобы её мог провести не автор, — и это оказалось единственным настоящим требованием ко всей работе, потому что стоило допустить хоть одну строку, для которой проверяющим годился только я, как весь лист становился моей личной услугой полку, а не порядком.

Вышло восемь занятий и одиннадцать проверок. Из одиннадцати девять мог провести техник, две — только лётчик, и ни одной — обязательно я. Это последнее я проверял отдельно, по каждой строке, и один раз поймал себя: в шестой проверке стояло «наблюдающий отмечает, что рука пошла сама», а определить это на глаз мог, если честно, только тот, кто сам так стоял в декабре над Клюевым. Строку пришлось переписать через число: сколько раз подряд без остановки и без подсказки.

Была и вторая такая строка, и её я не тронул.

В третьем занятии стояло условие Зотова — режим набора назначает ведущий по слабейшему, — и проверил это условие Зотов на своих машинах, сам мне про это сказав, при своих людях и вслух, а у нас его не проверял никто и проверить было негде.

Честно было написать так: проверено в одном полку, на четырёх машинах, в январе; я эту строку составил, посмотрел на неё и понял, что в бумаге про новую машину её не оставят — спросят, при чём тут январь и при чём тут четыре машины, будут правы, и вычеркнут заодно весь пункт, а вместе с пунктом уйдёт и то немногое в нём, что действительно было кем-то проверено.

Я написал: проверено в строевой части — четыре слова вместо двенадцати, и все четыре правда.

Горелов на этой строке не остановился, Руднев тоже, и я про неё промолчал и тогда, и потом, а через год в Горьком мне при мне же и не про меня объяснили, чего такая строка стоит, и я согласился вслух и первым.

Двадцать четвёртого Руднев прочёл всё это целиком — два листа с оборотами — и положил на стекло.

— Хорошая работа, — сказал он. — Только она ничья.

— Переучивают в запасных полках, — сказал я. — Туда и надо.

— Надо. — Он снял очки и протёр. Стёкла были чистые. — Только запасной полк переучивает на машину, которая уже в серии и на которую есть инструкция. А тут ни серии, ни инструкции, и в план запасного полка это попадёт после решения, а не до. То есть через сколько-то месяцев, когда первые уже слетают.

Он убрал листы вдвое и подержал в руке.

— Кто это утвердит сейчас? Не я: я по эксплуатации. Не завод: он даёт машину и инструкцию к ней. Не ваш майор: он в другом ведомстве и в самолётах не разбирается, вы сами говорили.

За окном на стоянке в это время запускали серийную машину, обыкновенную, с рядным мотором, и звук у неё был высокий и знакомый, и было слышно, как он легко берёт с полуоборота, потому что машины под этот мотор