"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Юбки открыл на разбеге. На кругу прикрыл. Взлётный — две минуты ровно, убрал после набора. Больше не брал.

Механик записал каждую строку отдельно.

— Две ровно?

— Две ровно.

Мещеряков сверил число по своим часам, убрал их в карман и отошёл.

Приказ о звании пришёл двадцатого июня с общей почтой, между требованием на бензин и запросом о людях. Лейтенант. В выписке стояли номер и дата, а кто её подписал — в выписке не стояло. Второй кубарь я получил у старшины из жестяной коробки под его запись на четвертушке бумаги и в тот же вечер приладил его в петлицу рядом с первым, а знаки различия у нас были такие, что разницу в звании читали с трёх шагов. Кто меня представлял и на каком основании, я не выяснил ни тогда, ни позже.

В тот же день Карцев назначил меня командиром учебного звена: три лётчика, считая меня, и Бакулин из них.

— Права объясняю сразу, — сказал он. — Внутри группы. Вне группы вы никто, и в личное дело это не пойдёт. В вылете ведущий — вы. Горелов старший инструктор группы, он вам в вылете подчиняется. Но за подготовку отвечает он, и занятие он прекращает моей властью, вас не спрашивая.

Звено было пока списочное: машина оставалась одна, вести в вылете было некого, а числиться ведущим при одной машине можно только на бумаге.

Горелов слушал это стоя, рядом со мной, и на слове «подчиняется» ни разу не переменил положения рук.

Потом, вечером, он сказал одну фразу.

— Ты только не привыкай.

На очередном осмотре свечи вывернули и разложили на ветоши, все до одной. Мы уже видели такую раскладку после полёта Мещерякова, и потому люди у стола заговорили раньше, чем механик закончил. Один сказал, что мотор опять подвёл. Второй спросил, сколько теперь простоим.

Механик раскрыл тетрадь. Нашёл запись Бакулина, приложил к краю страницы палец, потом вернулся к свечам.

— Мотор работал столько, сколько здесь написано. — Механик не поднял головы. — Про остальное я ещё ничего не знаю.

До поломки он говорил иначе: плохая свеча, плохой мотор, менять. Теперь между свечой и мотором лежали четыре строки чужого доклада, и одним словом закрыть всё сразу уже не получалось.

Он заменил то, что счёл нужным, и закрыл тетрадь.

Двадцать восьмого старшина принял аттестаты на одиннадцать человек, ничего по этому поводу не сказал и ушёл.

Двадцать восьмого ко мне пришёл Мещеряков и спросил то, о чём я потом думал год.

Спросил он не про режим и не про счёт.

— Товарищ лейтенант. Вот вы всё пишете, чтоб проверяемо. А чем проверить, что человек не струсит?

Я ответил, что это не проверяется.

— Значит, в вашей бумаге этого нет.

— Нет.

— А это главное, — сказал Мещеряков. — Всё остальное — это когда уже не струсил.

Он сказал это спокойно и не в укор, и ушёл, и я остался сидеть.

Возразить ему я мог только одним, и возражение было слабое: если человек знает порядок руками, ему на одну причину для страха меньше.

Я это потом и написал, тремя строками, и три эти строки — единственное в моих листах, что писалось не от наблюдения, а от разговора.

Свои пять минут я получил тридцатого июня, в последний день, когда машина ещё была наша: в пятом часу, на согласованный с Рудневым простой полёт по кругу без единой фигуры, потому что моя же первая строка запрещала лётчику брать в первом вылете то, чего он не отработал на земле.

Мотор за закрытыми воротами мне впервые достался на слух в марте, из коридора, и тогда он был ниже и гуще всего, что я знал. Теперь он был подо мной, и звук пришёл через сиденье и через кости, минуя уши, и оказалось, что снаружи слышно только половину.

Всё, что я знал про эту машину наперёд, кончилось на разбеге.

Пошла она тяжелее, чем я ждал, и повело её не туда, куда я приготовился ловить: я держал правую ногу, а держать надо было не столько, и на второй трети полосы до меня дошло, что правлю я не машину, а собственное о ней представление. Оторвалась она сама, раньше, чем я решил её отрывать.

Обзор вперёд-вниз стал хуже — это я записал ещё в марте, стоя у ворот, и записал правильно; только в марте это были три слова, а теперь это означало, что на выравнивании начала полосы я не увижу и должен буду взять его боковым зрением и запомнить.

Хвост держался иначе. На развороте она валилась охотнее, а выходила неохотнее, и оба раза я опоздал — не сильно, но опоздал.

Ничего из этого в моей папке не стояло. В папке стояло про юбки, про свечи, про порядок запуска, про то, сколько человек сидит в кабине до вылета, и всё это было верно, и всё это написал я сам.

А про то, что человек, севший на неё после Яка, первые полторы минуты правит не машину, а себя, не было сказано ничего.

Вписал я это в тот же вечер и вписал так, чтобы можно было проверить: первые два полёта по кругу выполняются без задания, и наблюдающий отмечает, на каком по счёту развороте лётчик перестаёт опаздывать с выводом.

Строка эта потом ходила по бумагам дольше всех прочих моих строк, и моей фамилии не стояло ни при одной.

Взлётный я держал минуту двенадцать, на отрыве, и убрал, как положено. До предела оставались три минуты сорок восемь секунд.