"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Он подержал на мне взгляд и отошёл.

Двадцать девятого вечером Карцев вышел из барака с планшетом и сказал, что завтра первый вылет и что фамилию он назовёт за час.

Он назвал её в семь утра тридцатого, и это была не моя фамилия, не Горелова и не Мещерякова.

— Бакулин.

Бакулину было двадцать. Он выпустился в марте, в группу попал последним и на ЛаГГе имел одиннадцать часов.

Он сказал «Есть» раньше, чем успел бы решить, что чувствует, и пошёл к машине.

Карцев остановил его на середине.

— Не туда. Сначала к механику.

Механик был пожилой, в брезентовых рукавицах. Он взял часы в ладонь и держал их так до конца.

Бакулин запустил и прогрел. Дважды прерывал разбег. Взлетел с третьего захода.

Никто не проронил ни слова. Я смотрел на механика.

Двадцать две минуты. Посадка была плохая — с высокого выравнивания, с козлом.

Он вылез, снял шлем и пошёл к механику сам, никто его не посылал.

— Юбки открыл на разбеге, закрыл на кругу до второго деления. Взлётный держал от отрыва. Отпустил на развороте. Одна минута сорок.

Механик записал.

— Ещё раз брал?

— Нет.

— Всего одна сорок?

— Одна сорок.

Руднев потом сказал, что цифра почти точная: ошибся на восемь секунд в меньшую сторону. Я спросил, откуда это известно.

— Пока он над головой, слышно, когда убрал. Ушёл бы за круг — не услышали бы ничего.

Мещеряков сказал, что посадка была никуда.

— Никуда, — согласился Карцев. — Сажать его будете вы.

— А мотор?

— А мотор он мне вернул целым.

Горелов молчал весь тот день и весь следующий.

Третьего июня он подошёл ко мне утром, пока машину ещё не выкатили.

— Слушай. Мы с тобой проверили не то.

— Что проверили?

— Мальчишку. У него, кроме бумаги, ничего нет, вот он бумагу и сделал. Дай машину тому, у кого есть.

— Мещерякову.

— Мещерякову. И скажи ему три фразы вместо восьми занятий. Если он этого не умеет, я хочу знать это здесь. Здесь, а не на юге.

— Машина одна, — сказал я. — Сожжёт — сидим без машины, и я не знаю сколько.

— Знаю.

Карцев выслушал нас обоих и разрешил.

Три фразы Мещерякову сказал я сам.

— Мотор звезда. Тяжелее носом. Взлётный непрерывно не держать больше пяти минут.

Он всё повторил. Не сбился и в бумагу не заглянул.

Я стоял у стойки навеса и держал руки в карманах.

Взлетел он чисто, сразу и ровно, ушёл на круг и на круге не остался.

Пошёл вверх, развернулся, ушёл в разгон. Тень его прошла по столу, а через минуту прошла снова.

Он делал то, что умел, и делал хорошо: вираж, второй, боевой разворот, — и из виража вышел на той же высоте, на какой входил.

Внизу замолчали все. Механик держал часы и не отрывался от них.

Две минуты на часах механика. Три. Четыре.

— Сейчас, — обронил Горелов.

На пятой ничего не изменилось.

На шестой звук стал ниже и пошёл рвано.

Горелов посмотрел на свои руки и больше в небо не смотрел.

Машина качнулась и пошла со снижением. Он тянул к полосе, высоту не терял рывками, а отдавал её ровно, как отдают, когда ещё считают.

Из-под капота потянуло серым — не дымом, а гарью.

Сел он коротко и пробежал мало, и мотор дошёл до стоянки и стал сам.

Мещеряков вылез мокрый насквозь.

Механик подошёл первым.

— Сколько держали?

Мещеряков открыл рот. Закрыл.

— Я не считал.

Он вытер ладони о комбинезон. Они были в масле.

— Я дрался, — сказал он. — Там некогда считать.

Механик открыл тетрадь. Ничего не записал. Закрыл.

Юбки капота нашли закрытыми, когда подошли к остывающей машине, и закрытыми они простояли весь полёт, потому что в трёх фразах, которые я ему сказал, про юбки не было ни слова: они стояли в четвёртом занятии из восьми, до которого мы не дошли.

Свечи вывернули в тот же вечер, все до одной, и провозились с ними до ночи; свечи оказались плохие, но свечи на этом моторе бывали плохие и на нормальном режиме, и доказать ими было нельзя ничего. Доказывать оказалось нечем, а спросить было некого, потому что человек не знал.

Мотор сняли четвёртого утром и разобрали пятого. Заводские насчитали одиннадцать дней, и одиннадцать дней у нас не было ничего: девять человек, барак, стол под навесом и полоса, по которой можно ходить пешком. Половину этого времени мы с Гореловым переписывали занятия, а вторую половину не переписывали ничего, потому что переписывать было нечего — занятия были правильные, и это выяснилось самым дорогим способом из возможных.

Восемь занятий мы отработали за девять дней, и на четвёртом всё едва не кончилось.

Четвёртое занятие было про порядок действий при отказе на взлёте, и его надо было проводить в кабине, на колодках, с работающим мотором. Мотор был один на девятерых.

Считать вышло так: девять человек по двадцать минут