"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я не дрался с февраля. Полгода.

В кабине к концу разбега стало так, что я перестал понимать, где потеет спина, а где просто мокро.

Взлетали по одному, с интервалом. Пыль всё равно не садилась, и третий шёл в ней вслепую.

Набирали на юго-запад. Река была справа и блестела.

Дым мы увидели раньше, чем цель.

Он стоял не столбом. Он стоял стеной, от берега и вверх, и верх у него был не виден.

Бакулин на развороте покачал крылом. Я посмотрел, куда он показывает, и не увидел ничего нового.

Потом стало не до того.

Их шло много и шло волнами, и шли они не на нас, а мимо и выше.

Мы держали переправу, потому что приказ был держать.

Первая волна прошла севернее, и мы до неё не достали. Вторая шла ниже, и к ней мы пошли.

Я взял крайнего справа, дистанция была велика, и очередь, первая моя с февраля, ушла мимо. Я убрался вверх, под трассы.

Прикрытие развернулось на нас — двое. Я потянул вверх, и вжало сильнее, чем я ждал, и наверху я потерял их обоих.

Потерять не значит оторваться, и выяснилось это через восемь секунд.

Гаргрот: голову назад повернуть можно, увидеть — нет.

Крикнул Горелов, потому что Бакулин не мог, и я довернул на голос.

Трасса прошла над кабиной близко.

Бакулин влез между нами сам, не сказав ни слова. Его достали в крыло, меня — в мотор.

Второй бил снизу и достал с одного захода. Машина села на крыло, я её выровнял, повело вправо, и я держал ногой, а потом оказалось, что дело не в ноге, а в плоскости.

Мотор тряс, но работал: обороты держал, тяга упала.

Режим я убрал сам, без счёта, а что не засёк, вспомнил уже потом.

Та же вторая волна прошла подо мной, и я пошёл на неё сверху и дал вторую очередь по ведущему левого звена.

Попал. Он задымил и отвернул, за ним отвернули ещё двое — трое из девяти. Шесть пошли дальше и отбомбились.

Я развернулся и Бакулина не нашёл; внизу вместо него шёл дым от чего-то на земле. Нашёлся он через минуту и оказался выше меня.

Третья очередь ушла в никуда — я жал по привычке.

Четвёртой не было: кончилось. Три очереди вместо шести. Жал длинно, как в сорок первом.

Третья волна прошла над нами, и её мы не тронули.

Не сбили мы в тот день ни одного.

Переправа стояла.

Уходя, я посмотрел вниз, на ту сторону.

С высоты улицы ещё читались. Я начал считать, где горит.

Досчитал до двенадцати и бросил.

Горело не в двенадцати местах. Горело между ними.

Возвращались по одному, и это было хуже всего, потому что каждый следующий не знал, кто уже сел, а тот, кто уже сел, стоял у полосы и считал.

Первым пришёл Бакулин. Он вышел из боя, когда пошла пятая минута последнего включения взлётного, отвернул вниз и на восток, вышел из-под удара и привёл машину с одной пробоиной в крыле. На земле первым делом доложил механику число и только потом снял шлем.

Ни в тот вечер, ни после ему этого не поставили — ни в укор, ни в заслугу. Горелов спросил только, вписал ли я это в лист. Я ответил, что вписал.

Вторым сел я. На пробеге мотор ещё держал обороты, а на рулении затрясло так, что я боялся оторвать его с рамы, и до стоянки я дошёл на нём, но последние метров тридцать катился уже почти без него.

Механик нашёл, куда попало, за четыре минуты. Один цилиндр был разбит вместе с патрубком, и рядом, сантиметрах в двадцати, шёл ряд из трёх пробоин, уходивших вверх и вправо. На жидкостном моторе такая очередь означала бы, что через две-три минуты я сижу в пару и ищу, куда сесть; здесь она означала одно — что мотор пошёл на замену, а я пришёл домой.

Число он у меня спросил тем же порядком, каким спрашивал у всех.

— Взлётный сколько?

— Не засёк.

Он не ответил и записал в тетрадь то, что я сказал: «не засёк». Своей рукой, при мне, и подчёркивать не стал.

Горелов сел третьим, сел коротко и в конце полосы постоял дольше обычного, не выключая мотора; я решил, что он приходит в себя, и не подошёл.

Мещеряков пришёл последним, через двенадцать минут после Горелова, и про эти двенадцать минут его не спросили, потому что и так было видно: он искал переправу, чтобы от неё выйти на свой берег, и нашёл её не с первого раза.

Он вылез и сказал механику сам, без вопроса:

— Взлётный. Три раза. Всего одиннадцать сорок. Дольше всего — пять сорок.

— Сверх нормы сколько?

— Сорок секунд.

Механик записал. Мещеряков стоял и смотрел, как он записывает, и ушёл только тогда, когда тот закрыл тетрадь.

В июне он не сумел назвать это число вовсе.

Механики работали всю ночь и всю следующую половину дня, и работали они втроём, потому что четвёртого у нас в тот день опять забрали. Пробоин на четырёх машинах насчитали двадцать девять, из них семнадцать в одной моей, и это число мне назвали к утру, когда сняли зализы и посмотрели, куда прошла та очередь на самом деле.

Показывал мне их старший из трёх —