"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

В десять с минутами ударило с юга, и это было не то, что вчера.

Земля пошла по-настоящему, через подошвы, а в кружке на ящике вода шла кругами.

Бакулин смотрел на кружку и не отходил.

Вчера гремело за сто с лишним километров, и было слышно. Сегодня гремело своё.

К половине двенадцатого стихло.

Туман к этому времени поднялся до трёхсот метров.

Карцев объявил вылет. Задача пришла ночью.

Прикрытие. Но не объекта. Участка дороги.

Двенадцать километров грунта по левому берегу, на юг, к нижним переправам.

У объекта есть место, над которым надо быть. У дороги места нет.

Есть только длина, и вся она чужая.

Горелов взял лист и сел считать.

Я считал, куда мы можем дотянуть. Он считал, что у нас есть.

Исправных семь из девяти. На одной тягу за ночь снова прихватило, вторая на замене мотора.

Он вычеркнул половину моих предложений одной чертой.

— Что не так с первой половиной?

— Она про то, чего у нас нет.

— А вторая?

— Вторая про то, что есть. Её и оставил.

— Пойдём шестёркой. Две пары над дорогой, третья сзади, с превышением метров в полсотни. Выше не пойдёт никто: выше облако.

— Восьмёркой лучше.

— Восьмёрки нет. Есть семь, и седьмая останется на земле запасной.

— Мы можем дотянуть до перекрёстка.

— Можем. И вернёмся на пяти.

Он был прав, и я согласился с первого раза.

Взлетели в двенадцать ноль пять. Шли под облаком, низко.

Триста метров — это когда горизонта нет.

Слева серое, справа белое, внизу чёрное с белым.

Пятнадцать минут я держал курс по дороге, а ведомого — по концу его правой плоскости, и больше не видел ничего.

Дорога была забита. Наши шли на юг, к переправам.

Шли не колонной, а колоннами, одна в другой, с разрывами, с брошенным на обочине, с объездами по полю, и скорость у всего этого была пешая.

Я стал считать разрывы, потому что счёт занимал руки: строй держался сам, ведомый стоял где надо, и делать было нечего.

На восьмом разрыве я бросил считать, потому что понял простую вещь.

Того, что я сейчас видел, не брал ни один мой пункт — ни один за два года, — и описать это было нечем.

Всё, что я умел записывать, помещалось внутрь пары и внутрь четырёх минут, а внизу шло то, ради чего эта пара вообще поднималась, и графы под это у меня не было.

Колонна, потом разрыв, потом снова колонна.

Гусеничное вперемешку с конным.

На обочине лежала перевёрнутая полуторка, и её объезжали.

Она не помещалась в поле зрения.

Такого я не видел с сорок первого. Только тогда шли в другую сторону.

Их не было двадцать две минуты, а пришли они на двадцать третьей — четверо, с юга.

Увидел я их поздно: они шли на фоне тёмного, снизу.

Довернул. Дал очередь с большой дистанции, чтобы отвернули.

Отвернули. Разошлись двумя парами.

Одна пошла вниз, к дороге. Мы за ней.

Дальше было тесно. Облако сверху, земля снизу.

Двести метров рабочей высоты. Вертикаль отменена.

Ведущего я взял на пересечении. Взял грубо, с большим упреждением.

Промазал и понял это раньше, чем кончил очередь.

Он ушёл вправо и вниз, к самой земле.

Второй заход строил вслепую: его закрыло собственным крылом.

Нашёл на выходе, ниже себя, метрах в ста.

Дал вторую. Короткую, на полторы секунды.

Попал по мотору. Увидел, как отлетело что-то плоское.

Что именно — не разобрал. Записывать было нечего.

Он задымил и пошёл на запад, снижаясь.

Мещеряков пошёл за ним.

Я видел угол, с которым он пошёл: слишком крутой для этой высоты.

За ним было чисто. Он его добивал.

Внизу, под нами, шла дорога.

Горелов встал слева. Один. Без пары.

Знак был не мне. Знак был Мещерякову.

Мещеряков читал его две секунды.

Потом отвалил и вернулся на место.

Дымящий ушёл. Мы его не добили.

Оставшиеся трое били по нам ещё пять минут и ушли.

Пять минут на двухстах метрах — это очень долго.

К концу у меня дрожала левая нога, и я её придавил.

Дорога стояла. По ней шли.

Ни одного мы не сбили. Опять.

Бакулина подбили на их последнем заходе.

Он дошёл. Сел с одного захода.

На пробеге его повело влево, и он выправил ногой.

С полосы это выглядело обычной посадкой в боковой ветер.

Пробоин было девять. Трос управления элероном перебит больше чем наполовину.

Механик разложил перед собой то, что снял, и посчитал вслух: из семи прядей целыми оставались три, и одна из трёх была надорвана в двух местах.

— На посадке он держался на трёх проволочках, — сказал механик. — Точнее, на двух с половиной.

Он сказал это не Бакулину и не мне, а в сторону, себе, тем ровным голосом, каким называют вслух то, чего не может быть.

Бакулин этого не знал ни в воздухе, ни на пробеге: