"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Высоту мы на заходе истратили. Метров четыреста.

Набрать их было негде: на это уходит минута с лишним, а прикрытие уже разворачивалось.

Бакулин доложил и второе: у него осталось меньше половины.

Я это слышал. И взял его с собой.

Я передал: «Второй заход. По головной».

Горелов шёл справа и ниже.

Он перешёл на другую сторону, перешёл на прямой и остался слева, и ведомый его сделал то же самое одновременно с ним.

Это был наш знак, из трёх условий, и писали мы его в сентябре, прутиком по земле.

Значил он одно: место остаётся пустым, подтверди голосом и отвечай сам.

Я подтвердил.

Слово у нас было «сапог» — короткое, своё, чужому уху пустое.

Я сказал «сапог» и повторил приказ.

Горелов ответил «понял» — ровно, без паузы. Больше я его голоса не слышал.

Он вернулся на место мгновенно.

Второй заход начали на четыреста ниже первого.

Транспорты к тому времени ушли не туда, где я их считал.

С той стороны наш разворот увидели раньше, чем мы его закончили.

Повторный заход на разорванный строй виден издалека.

Прикрытие не пошло на разворачивающихся.

Оно ушло вверх и вправо и подождало.

Место, куда нам удобнее войти, осталось пустым.

Мы в него вошли. Все восемь.

Вошли снизу. Иначе не выходило.

Я взял левого. Дал две очереди.

Первая мимо. Вторая — по кабине.

Он сел на крыло и не выправился.

Бакулин выпустил всё. Доложил: пусто.

Сверху шли двое. Я их не видел.

Их видел Горелов.

Справа шла трасса, и шла она не по мне.

Пахло порохом: на выходе тянет от гильзоотвода.

Горелов оказался выше и левее, и пришёл он туда сам.

Выйти означало открыть ведомого и всю четвёрку.

Он остался.

Его достали в кабину и в мотор.

За капотом встала масляная полоса.

Машина качнулась, выровнялась и пошла вниз.

Левая рука лежала на секторе газа. Шов перчатки — у самой рамы.

Видеть этого я не мог. Я придумал это потом и с тех пор вижу так.

Он прошёл под нами и потянул чужие трассы за собой.

Мы вышли. Все, кроме него.

Семеро. Я пересчитал два раза, и вышло семь в оба.

Вышли не потому, что я вывел.

Я развернулся на третий заход.

Развернулся сразу, не думая. Как в первый раз.

Прошёл десять секунд и отменил.

Отменил не потому, что поумнел. Стрелять было нечем.

Мы шли домой семнадцать минут, и никто ничего не сказал.

Семнадцать минут — это, если считать по-честному, ровно тот срок, за который в паре успевают договориться обо всём и разойтись навсегда.

Я вёл. Строй держали. Никто не отставал.

На девятой минуте Бакулин подошёл ближе, чем полагается, и держался так минуты полторы, и я понял, что он не место занял, а подошёл нарочно, чтобы я его видел.

Ответить я мог одним: покачать. Я не покачал.

На одиннадцатой он отошёл на своё.

Потом мы сели, и в тот вечер он смотрел на меня один раз и сразу отвёл, и это я уже описывал.

А тех полутора минут я не описал нигде, и до сегодняшнего дня не знаю, чего он от меня в них хотел, и знаю только, что дать это было в моих силах.

Один раз я нажал кнопку и промолчал. Отпустил.

Мещеряков спросил: «Ищем?»

Под нами шла их земля. Горючего оставалось на четыре минуты сверх пути.

Я сказал: «Домой».

В эфир до посадки я больше не выходил.

Внизу лежала степь, и на ней стоял один стог, обглоданный с южной стороны.

Сели все семеро, и садились долго, потому что заходили по одному: у двоих было пробито, у одного тряс мотор, а у меня оставалось столько горючего, что уходить на второй круг я уже не мог и знал это, подходя к полосе. Полосу к декабрю укатали, как укатывают все полевые: снег сначала выгладили, потом прошли катками и прошли ещё раз, — и садясь, я смотрел на эту серую от выхлопа ленту и думал о ней, а не о том, чего у меня в строю нет, и думал долго, потому что до конца пробега было далеко. Пока я рулил, у меня в голове прошли три мысли, и все три были не о нём: что горючего оставалось на четыре минуты, что у Бакулина, кажется, пробита плоскость и что доклад надо писать сейчас, пока помнится порядок.

Техники побежали к машинам, не дожидаясь, пока встанут винты, — так они не делали ни разу с августа, и это означало, что с земли нас сосчитали ещё на подходе, пересчитали второй раз при заходе и уже знали то, чего мы в воздухе друг другу не сказали.

Карцев стоял у стоянки и в небо не смотрел; он стоял так, как стоят, когда уже сосчитали, и подошёл ко мне, когда я ещё не снял шлем, — обычно он ждал, пока люди отойдут от машин, а в тот раз не ждал.

— Кто отдал второй заход?

— Я.

— Знак подавали?

— Свой. На прямой, с удержанием.