Фантастика 2025-196 - Кирилл Станиславович Бенедиктов

— Он меня ненавидит, — шептала Самина.

— Да не.

— Нет, это же я настояла на бессловесной кляксе. Это как… как привязать больного депрессией к постели и заткнуть кляпом!

После разговора в кабинете Крус попросил Самину спровоцировать Эйдена. Он должен был сам сорваться с цепи, на которую его посадили, убрав яркость и звук. В конце концов, пси-блок не мог причинить боль на самом деле, что бы в нём ни происходило. Самина доверилась безоговорочно. Крус точно знал, каково сейчас Эйдену, не живому и не мёртвому, потому что таковы и эзеры в первые дни после инкарнации. Пенелопа подтвердила: Крус на себе это испытал.

— Почему вы спросили его насчёт Эйдена-Два? — поинтересовалась я.

— Клона моей погибшей кошки зовут Дорси-Два. Ту пушистую в кабинете. Эйден в курсе, естественно.

— Замечательно, — обрадовался Крус. — Врачи говорят, чтобы сустав восстановился, он должен работать. Мы заставим сознание Эйдена страдать, как в тренажёрном зале. Наберитесь мужества, мэм, вы ещё не раз замучаете здесь и его, и себя. Но помните, что болит только живое.

— Да, и у нас, кажется, новая ну, не то чтобы проблема, но… — Пенелопа еле сдерживала смех.

В отчётах по работе с Эйденом поменялись имена всех файлов, и теперь оттуда раз триста — из папок, документов, с рисунков и таблиц — смотрел на нас «Упрямый Говнюк».

Глава 41

Пыль на зеркале

Я готовилась к семинару по микроскопической робототехнике и делала вид, что не замечаю флюоресцентно-розового ежа. Тем временем он мчался вверх по стене, а за ним по пятам гнался электрогриль. В тот миг, когда позвонил доктор Штрембл Шпай, ёж поскользнулся на зеркале, и гриль отправил его за решётку.

— Всё нормально, — улыбнулась я голографии усатого брюнета, встала и закрыла дверь, чтобы переговорить в тишине.

— Это у вас там что за галлюцинация?

— А, да это нонч, доктор. Завёлся на кухне, Миаш приручил.

— Обычно, если у моего клиента по стенам бегают пурпурные ежи, которых глотают вафельницы…

— Это гриль.

— … а собаки ходят на двух лапах, я бываю сильно встревожен, — пошевелил усами Шпай.

— Юфи тестирует автономную мышеловку. Или, лучше, бесконтрольную.

— Юфьелле, у, живодёрка, выпусти нонча! — Миаш распахнул дверь, уверенный, что сестра со мной, но Юфи пронеслась позади него по коридору с грилем в руках:

— Да он не жарит, там угощение внутри-и-и!

И опять всё стихло. Я снова закрыла дверь:

— Видно, придётся мне развести мышей дома, чтобы нонч не страдал.

Штрембл Шпай — психиатр из НИИ С. Т. Е. Р. И. К. А. — в частной жизни шчеров терпеть не мог, а в профессиональной менялся до неузнаваемости. Он был таракан старой гвардии, но из тех, кто скорее приспосабливается, чем противостоит переменам. Доктор сам на меня вышел и предложил поддержку, когда узнал, кто я такая. Оказалось, Шпай наблюдал Кая после карминского плена. И теперь страшно загорелся идеей влезть в мозги нас обоих: для общей картины. Недолго думая, я согласилась. Чтобы учиться на мехатроника, достраивать одонат и быть матерью двух гимназистов, нужно было содержать мысли в порядке. В докторе Шпае был один весомый плюс: ему не нужно было мучительно пересказывать всё, начиная с событий на Кармине семилетней давности. Как минимум половину он уже знал от Бритца.

— Ты сделала домашнее задание? — напомнил он. — Я давал отсрочку трижды, Эмбер.

— Более-менее.

— Грустно слышать. Близится срок, который вы обговорили с императрицей. Потребуется всё твоё мужество. Да, ты обратилась в больницу по поводу головокружений и тахикардии?

— Да, я уже записалась на приём.

— Что ж, так каков план?

В этом и состояло задание. Доктор имел в виду годовой план на случай, если на Цараврии у нас ничего не получится. Если Кай не инкарнирует. Штрембл Шпай настаивал, что это поможет мне выстоять первое время, и в теории я была с ним согласна.

— Просто найму ещё одного психиатра, а может, двух-трёх… доктор Шпай, я могу позволить себе целую клинику.

— Нет, это легкомысленная халтура, — перебил Шпай.

Он хотел, чтобы я представила жизнь после, а не жизнь без. И она должна была если не понравиться, то хотя бы устроить. Чтобы мне было куда «сбежать» в первые дни после неудачи. Конечно, жизни благополучней, чем теперь, я давно не знала. Лучшие дети, лучшие друзья и лучшие проценты по вкладам в Хитиновом банке. Я больше никого не боялась, не мёрзла, не голодала и полгода в глаза не видела токены. Их и въездные визы отменил лидмейстер Риго Нагао. Я даже не могла припомнить, когда в последний раз получала обыкновенный синяк или царапину. Но не чувствовала себя счастливой только потому, что всё могло обернуться хуже, или что гораздо хуже приходилось кому-то другому. Нет, это временами утешало. Но в утешении ведь и нуждаются только несчастливые. На что Шпай твердил:

— Пойми, лишь допустив, что Кайнорт никогда не вернётся, ты не убавишь и не прибавишь его шансы на спасение в реальности. Ты можешь помочь или помешать только себе.

— Давайте я вам кое-что покажу, доктор Шпай.

Я поднялась из кресла, и голография Шпая, поведя усами, отправилась за мной по воздуху. Чувствительные ретрансляторы позволяли абонентам свободно передвигаться по всему одонату. Крыло, которое было уже достроено, отделано и заставлено, вместило бы пять-семь прежних квартир Бритца в Эксиполе. Вот где пригодились бы имперские минипорты. Проект одоната создавали для крылатых жильцов, которым были нипочём пятьсот метров от гостиной до мезонина над третьим этажом. А я что-то задыхалась в последнее время. В мезонине хранилась всякая всячина, предназначенная для обстановки второго крыла (всего их планировалось, конечно, четыре, с анфиладой галерей по центру). За штабелем картин прислонилось к расстроенному эублефону старое зеркало. Без аккумулятора оно держало своё мнение при себе и показывало одно только отражение в реальном времени. Поверхность стекла затенял тонкий слой пыли. Из-за него меня в нём было почти не видно, а голография Штрембла Шпая казалась неразборчивой неоновой вывеской.

— Мы так долго шли за отражением, Эмбер?

— За метафорой, доктор. — Я нарисовала пальцем на пыльном зеркале цветок без одного лепестка. — Отражений полным-полно внизу, да только там слишком чисто.

— Уже полгода не могу дорисовать