"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Второй отказ, четырнадцатого, вообще ничего не значил: мы не пошли за машиной, которая и без нас уходила домой на одном моторе, и её через сорок минут добили зенитчики.

А третий, двадцать первого, стоил дорого.

Пара бомбардировщиков работала по нашим позициям с малой высоты. Отработав, они уходили на запад с набором, медленно, груза в них уже не было.

Мы стояли на тысяче двухстах, они выбирались к шестистам. Догнать их значило отдать всё превышение и лезть обратно к штурмовикам снизу.

Я назвал число. Мещеряков ответил «понял». Мы остались.

Прикрывали мы участок, второй день подряд, и внизу с высоты видно немного: снег, дорога, чёрные пятна по опушке и вдоль них люди, которые с километра похожи на запятые. Они там лежали и вставали, и снова лежали, и сверху это продолжалось четыре минуты. Потом бомбардировщики развернулись, зашли ещё раз по тем же пятнам и ушли на запад.

Я вёл счёт заходов, как всегда, и на втором стал считать вслух, хотя этого никому не надо было.

Считал и после того, как считать стало нечего.

На третьем заходе один из тех, кто внизу, встал и побежал не в ту сторону — не от пятен, а поперёк, к дороге. Я вёл его глазами секунд восемь и потерял, и добежал он или нет, узнать было негде: с тысячи двухсот человек виден, а что с ним стало — нет.

В эфир Мещеряков не передал ничего, и правильно сделал: говорить было нечего, а эфир нужен другим.

Через полторы минуты после их ухода я считал уже не заходы, а секунды, которые мы простояли наверху со своим превышением. Число вышло длинное, и деть его было некуда: графы «стояли и не пошли» в донесении не бывает, а бывает графа «прикрытие обеспечено», и по ней в тот день всё было выполнено.

Так я и написал: прикрытие обеспечено, потерь среди прикрываемых нет, противник по наземным целям работал дважды.

Каждая из трёх строк — правда. А вместе — нет.

Через сутки к нам приехал майор из стрелкового полка, которому подчинялся тот батальон.

Немолодой, с обмороженной щекой, в шинели не по росту. Спрашивал он не про бомбардировщиков.

— Двадцать первого с двенадцати до двенадцати сорока вы там были?

— Были.

— И ничего.

— И ничего.

Он положил на стол лист и повёл по нему пальцем сверху вниз, называя фамилии, и на четвёртой я его остановил, потому что фамилия была Мещеряков.

— Однофамилец, — сказал майор. — Рядовой, двадцать третьего года.

Он дочитал до конца, все одиннадцать, и на каждой останавливался ровно настолько, чтобы её было слышно.

Мещеряков — наш — сказал, что решение было его и объяснять он его не будет. Меня он не назвал, хотя мог назвать в три слова.

Майор свернул лист вчетверо, убрал в карман и в дверях сказал, что за такую высоту им, конечно, спасибо.

Ничего он не понял и ничего не простил, и правильно сделал.

Мещеряков за весь разговор не сел ни разу и лица не переменил, а вечером у стоянки он расспрашивал шофёра, откуда тот батальон и много ли в нём саратовских.

Саратовский он сам. Больше он про это не сказал ни слова.

Я потом полдня писал этот случай в лист: дату, высоты, число, кто его назвал и что из этого вышло.

Переписывал дважды. В первый раз у меня вышло объяснение, а объяснения там быть не должно было.

Во второй раз вышло то, что нужно: даты, высоты, число, фамилия того, кто его назвал, и одиннадцать человек внизу — отдельной строкой, без всякой связки.

Пункт третий действовал ровно так, как написан. Он не обещал, что каждый отказ будет правильным, — он обещал только, что за отказ будет с кого спросить и чем его объяснить.

Написал я и то, чего от себя не ждал: превышение в тот раз я назвал точно, а вот про «догнать и вернуться» считал на глаз и мог ошибиться в свою сторону.

Карцев прочитал и не тронул ни строки.

— Наверх это пойдёт?

— Пойдёт, — сказал он. — И пойдёт от нас, а не от них. Они напишут короче и хуже.

Через три дня Карцева вызвали в дивизию, и ездил он один, потому что я в тот день был не ведущий и разбирать со мной было нечего. Вернулся он к ночи и сказал две вещи: что пункт нам не запретили и что не утвердили тоже, и что в дивизии спросили, кто у нас в группе придумывает правила.

Шестнадцатого января нам зачитали приказ про новые знаки различия — на построении, в шесть утра, при фонаре.

Не пришло ничего. Ни в январе, ни к первому февраля.

Старшина сказал, что по срокам положено с первого по пятнадцатое февраля и что по срокам он в жизни ничего не получал вовремя, кроме дров.

Бакулин на другой день пришил себе петлицы заново, аккуратнее прежнего. В группу за январь пришли трое, все из запасного полка, все после двадцати часов на этой машине, и всем троим я в первую же неделю объяснял пункт третий — по листу, вслух, с примером двадцать первого числа и с одиннадцатью внизу.

Двое поняли сразу. Третий спросил, что делать, если ведущий не ответит, и я ему сказал, что тогда он всё равно отвечает один, — и он посмотрел на меня так, будто я его обманул.

Три недели до этого я ходил ведомым и ходил у Мещерякова, и это оказалось полезнее всего, что я придумал за зиму.