"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Ведомым я не летал с сорок первого. За полтора года я успел забыть простую вещь: ведомый почти всё время не знает, что будет через десять секунд, и живёт этим незнанием как погодой.

Мои шесть строк писались с места ведущего. Каждая начиналась с того, что человек видит и решает.

А ведомый не решает. Он держит.

Я переписал их на себя, по одной, после каждого вылета, и переписал так, чтобы первое слово было не «наблюдает» и не «занимает», а то, что он делает руками и ногами в ту секунду, когда ведущий уже принял решение, а он о нём ещё не знает.

Из шести строк уцелели две.

Двадцать восьмого Карцев вернул мне ведение.

Один вылет. Контрольный. Так и сказал: контрольный.

Задача обычная: прикрыть штурмовиков, четвёркой, сорок минут.

Погода средняя. Кромка тысяча двести, видимость по горизонту плохая.

Штурмовики работали по колонне на просёлке. Двумя парами, по очереди.

Ведомым мне поставили Бакулина.

Я сказал ему то, что говорят ведомому. Он повторил. Мы пошли.

Первые двадцать минут были пустые.

Я смотрел вниз, назад и вверх, по кругу, как учил сам.

От мотора в кабину идёт тепло, до педалей оно не доходит. К пятнадцатой минуте я ног не чувствовал.

Потом стало не пусто.

Ниже и правее шёл транспортный — один, без прикрытия, тяжёлый, на малой, курсом на запад.

Увидел я его раньше всех.

Пять дней назад наши взяли последнюю площадку внутри. Садиться ему было негде.

Значит, шёл он обратно с грузом. Не сдал.

Превышение у нас было. Но не после захода.

Заход означал: вниз, отработать, лезть обратно снизу.

Чужих в тот день не встретили ни разу. Правило про них не спрашивает.

Я стал считать. Вниз четыреста, отработать двенадцать секунд, обратно четыре минуты.

Четыре минуты без нас над штурмовиками. Тут и считать не из чего.

Досчитать я не досчитал: взял ручку на разворот, взял наполовину — и услышал Бакулина.

— После захода не восстановится. Отставить заход.

Голос был как на занятиях. Ровный.

Двадцать лет. Ведомый. Отменяет ведущему.

Я сказал: «Понял».

Мы остались наверху и довели штурмовиков.

Он прошёл под нами близко. Заклёпки, мазок свежей краски на борту, чёрная полоса копоти от правого мотора.

Кто-то в нём тоже считал минуты. Не знаю, до чего.

Транспортный ушёл на запад и, наверное, дошёл.

Я почувствовал облегчение.

Оттого, что если это ошибка, то не моя.

Мы шли домой, и я держал строй, и руки у меня не дрожали.

Они не дрожали и после посадки. Впервые за месяц.

Обнаружилось это, когда я снимал перчатку.

Сели. Бакулин доложил по форме и ушёл к своей машине.

Руки у него дрожали. Он их держал в карманах.

Я подошёл. Он сказал, не оборачиваясь:

— Я число взял на глаз.

Ответить мне было нечего.

Карцев спросил на стоянке одно:

— Отменяли?

— Отменяли.

— Кто?

— Ведомый.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

— Водите, — сказал он и ушёл.

За что он мне это вернул, я в тот вечер так и не понял.

Вечером я сел и посчитал по машинам. По формулярам, не по памяти.

Передатчик стоял на трёх из одиннадцати.

Бакулин отменил мне не потому, что понял правило. Потому, что его машина была из тех трёх.

Восьми лётчикам из одиннадцати второй пункт выполнять было нечем. Как в декабре.

Я записал это в лист. Одной строкой, без вывода.

Вывод из неё делать не мне.

Второго февраля перед обедом связист вышел из землянки и сказал, ни к кому не обращаясь, что там всё. Что северные сдались и что теперь всё, и он это сказал вполголоса, а потом ушёл обратно и вернулся с бумажкой, и по бумажке уже сказал громко.

Кричали недолго. Кто-то выстрелил вверх из ракетницы, старшина на него наорал, ракетницу отобрали — через сорок минут был вылет, и его никто не отменял.

Вылет был на запад, на прикрытие колонны, и ничего в нём не случилось; вернулись, отужинали, и вечером в землянке нам зачитали сводку с числами, и числа эти были такие, что не ложились ни в какую мою голову. Я в тот вечер считал своё — своё считать я умею, а чужое у меня в руках рассыпается: машин у нас одиннадцать, из них исправных девять; людей, летавших с нами первого сентября, осталось четверо, считая меня; причин, не установленных до конца, в листе шесть, и две из них написаны почерком, который заваливает букву «д» вправо и давит на карандаш так, что видно с оборота.

Карцев вызвал меня в девятом часу и отдал две бумаги, и обе были короткие.

Первая была выпиской: приказом по армии мне присвоено звание старшего лейтенанта, и никаких оснований в выписке не излагалось — в выписках их не излагают.

Погон, на которые надо было менять кубари, в части не было и в ближайшую неделю не ожидалось, и я остался в петлицах. Третий кубарь мне дал Бакулин — у него с училища лежал запасной, — и я перешил петлицы сам в тот же вечер, криво, при лампе, и так и проходил в них весь февраль.

—