Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Я обвел взглядом чумазые, изможденные лица.

— Да, Никитка ногу сломал. Это страшно. Но нога заживет. Я оказал первую помощь, дальше Тимофей за ним присмотрит и он будет ходить как раньше. Через месяц или два! Потому что это тут, у нас! А там — я кивнул в сторону леса — у Демидовых он бы остался калекой. От несчастного случая никто не застрахован. Но если мы сейчас остановимся, если опустим руки — зимой мы все ляжем в эту землю! И наши дети лягут! Демидовы только этого и ждут. Что мы сломаемся. Что мы скажем: «Тяжело, барин, не можем». Вы хотите доставить им это удовольствие?

Тишина. Только треск факелов.

— Я не хочу! — рявкнул я. — Я эту печь зубами догрызу, но запущу! Кто со мной — тот вставай в строй! Кто устал — идите! Валите отсюда! Ложитесь и подыхайте! Какая разница когда — сегодня или через два месяца⁈ Я один буду кирпичи класть!

Я спрыгнул с кучи, схватил мастерок и полез на уцелевшую часть лесов. Руки дрожали, сердце колотилось, как бешеное. Я швырнул раствор на кладку, с силой вдавил кирпич.

Минута тянулась, как вечность. За моей спиной молчали.

Потом я услышал шарканье ног. Сзади кто-то поднялся на настил.

Это был Архип. Он молча взял ведро с раствором и поставил мне под руку.

— Клади, Андрей Петрович, — буркнул он. — Не шуми. Разбудишь лихо.

За ним подтянулся Илья Петрович. Потом Кузьма. Потом остальные. Молча, угрюмо, сжав зубы, они возвращались к работе. Стук мастерков возобновился.

Мы строили памятник своему упрямству.

На седьмой день, когда последний ряд кирпичей лег в устье колошника, я рухнул прямо там, на верхней площадке, прислонившись спиной к теплой кладке. Небо на востоке серело. Рассвет.

Домна стояла. Корявая, с заплатками железного бандажа, собранного из хлама, с самодельными фурмами, но — стояла. Наш каменный монстр.

— Андрей Петрович, — голос Раевского долетел до меня словно сквозь вату. — Сушить надо. Дрова закладывать.

Я открыл глаза. Поручик стоял надо мной, улыбаясь потрескавшимися губами.

— Суши, — прошептал я. — Только нежно, Коля. Не перегрей. Если она треснет, я сам лягу в топку.

Самое страшное — первая плавка — была впереди. Но мы сделали невозможное. Мы создали тело. Осталось вдохнуть в него огненную душу.

* * *

День запуска впечатался в память запахом. Не гари, не леса, даже не пота, которым пропиталась одежда каждого в Волчьем логу. Пахло серой. Тяжелым, удушливым духом преисподней, который выползал из всех щелей нашего каменного идола, словно предупреждая: шутки кончились, смертные.

Домна гудела.

Это был не тот веселый стук паровых молотков и не бодрое шипение котлов, к которому мы привыкли. Это был утробный, низкий гул, от которого вибрировали зубы и мелко дрожала земля под ногами. Внутри каменной башни, стянутой ржавыми обручами, уже несколько часов бушевал ад, пожирая уголь и руду.

Я стоял на верхней площадке, у колошника, чувствуя, как жар пробивает подошвы сапог. Лицо горело, словно я заглянул в открытую духовку, хотя до устья было еще метра полтора.

— Давление растет! — крикнул Раевский, перекрывая шум дутья.

Поручик выглядел жутко: лицо серое от угольной пыли, глаза воспаленные, красные, как у кролика, волосы слиплись сосульками. Он держал в руках самодельный манометр.

— Сколько⁈ — заорал я в ответ.

— Шесть вершков! Дутье идет нормально! Кауперы греют! Температура воздуха на фурмах — градусов триста, не меньше! Рука не терпит трубу!

Триста градусов горячего дутья. Для девятнадцатого века, для кустарной печи в глухой тайге — это было немыслимо. Это было чудо. Если, конечно, оно не разнесет нас к чертям в ближайшие полчаса.

— Архип! — я перегнулся через перила, глядя вниз, на литейный двор. — Что с леткой⁈

— Сухая! — донесся снизу бас кузнеца. — Ждем сигнала, Андрей Петрович!

Я посмотрел на часы. Стекло треснуло вчера, когда я зацепился за кусок обруча, но стрелки ползли. Пора. Расчетное время вышло. Внутри печи уже должен скопиться жидкий чугун. Или козёл — застывший ком спекшейся руды и шлака, который похоронит все наши труды.

Я спустился вниз по шаткой лестнице. Ноги гудели, но адреналин гнал кровь так, что усталости я почти не чувствовал.

Литейный двор был выметен до блеска. Канавы для металла, прорытые в песке, напоминали вены, ждущие крови. Вокруг толпились люди. Илья Петрович, старый доменщик с Невьянского, стоял у самой летки — глиняной пробки в низу печи — с длинным ломом в руках. За ним — двое подручных с кувалдами. Чуть дальше — Архип, Кузьма, Степан.

Все молчали. Даже паровая машина, казалось, стучала тише обычного.

— Ну, с Богом, — выдохнул Илья Петрович и перекрестился размашисто, двуперстием. — Вскрывай!

Он наставил лом в центр глиняной пробки. Подручный, здоровый детина по кличке Лось, размахнулся кувалдой.

Бам!

Звон металла о металл ударил по ушам. Лом вошел в глину на вершок.

Бам!

Еще глубже.

— Давай, родная, давай… — шептал Архип, комкая в огромных ладонях шапку.

Илья Петрович проворачивал лом, чувствуя сопротивление. Глина была спекшейся, твердой, как камень.

— Идет туго! — крикнул он, утирая пот, который заливал глаза. — Спеклось намертво!

— Бей сильнее! — скомандовал я.

Бам! Бам! Бам!

Лом уходил все глубже, но огня не было. Только искры от ударов. Стена печи дрожала. Я с тревогой посмотрел на бандаж — ржавые полосы железа натянулись, как струны. Если кладка не выдержит вибрации…

— Стоп! — вдруг крикнул Илья Петрович.

Он выдернул лом. Кончик был раскален докрасна, но сухой. Ни капли металла.

— Что такое? — я подскочил к нему.

Старик смотрел на дыру черными от ужаса глазами.

— Не идет, Андрей Петрович. Закозлило, похоже. Внутри корка встала. Холодно ей, не пробивает дутье до низа.

Холодно. В аду стало холодно.

Толпа за спиной ахнула. По рядам прошел шелест: «Замерзла… Мертвая…»

Я почувствовал, как внутри все обрывается. Если металл застыл у летки, если образовался «козел» — это конец. Мы не сможем разобрать печь и собрать заново. У нас нет на это сил, нет времени, нет кирпича. Это финал. Завтра нам нечем будет платить людям, нечем копать, нечем жить.

— Не может быть! — я оттолкнул старика и сам заглянул в черную дыру летки. Оттуда тянуло жаром, но