"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Писал я на обороте — дословно, за Ерохиным, и надписал сверху его фамилию. Отдельной строкой, ниже, записал Гуськова: доложил о потере ведущего немедленно, перестроился до сбора.

Гришин прочёл и сказал, что вторую строку надо оставить отдельной, а не подшивать к первой.

— Почему?

— Потому что это разные люди и разные вещи. Ерохин сегодня умный. А Гуськов сегодня перестал бояться. Это дороже.

После разбора ко мне подошли двое из молодых, и подошли вместе, что бывает, когда договорились заранее.

Спросили одно: правда ли, что бумагу писал я.

Врать было глупо, и я сказал, что писал часть.

— А зачем там про «прекращать»? — Тот, что повыше, спросил первым. — Мы тут четвёртый месяц. Нам ничего прекращать не надо, нам бы начать.

Я стал объяснять и на второй фразе понял, что объясняю не им.

Пункт про прекращение писался в Горьком, для комиссии, и писался затем, чтобы бумагу нельзя было отклонить. Он ни разу не писался для человека с двадцатью часами на машине.

— Не надо, — ответил я. — Вам этот пункт не про вас. Пропустите его.

Они отошли, а я весь вечер возвращался к тому, что сказал первую за полтора года фразу, которой сам себе не разрешал: пропустите строку.

Слово я спросил у Ерохина вечером, у той же стоянки, когда все разошлись. В сорок втором я звал его Пашкой, и в тот вечер рот вспомнил это раньше головы.

— «Ко́рка», — сказал он. — Значит: разворот меняю, смотри новую сторону.

— Кто придумал?

Он подумал, честно подумал, и не вспомнил.

Сказал, что в феврале искали слово, чтобы ничего не значило и было коротким; кто-то на разборе назвал; попробовали в двух вылетах, оно легло, и с февраля так и говорят. Я спросил, кто именно назвал, и он ответил, что не помнит, и что спрашивать теперь неловко: люди решат, что кому-то что-то приписывают. Спросил я на всякий случай ещё и Клюева, назавтра, и Клюев назвал не того, о ком думал я, и назвал неуверенно, а тот человек в апреле погиб, и проверить это стало окончательно не у кого.

Вот это и оказалось той самой вещью, ради которой я полтора года писал листы, и обошлась она мне дороже всего, что в этих листах было: правило работает лучше всего тогда, когда никто не помнит автора, — а я, пока писал, каждый раз старался, чтобы автор был назван.

Лунин пришёл за мной сам, в последних числах мая, и принёс инженерные страницы — те четыре пункта, которые Руднев отделил в апреле и которые прислали сюда вместе с шестью моими. Он не поздоровался и не спросил, как я жил эти десять месяцев; он положил лист на бочку, придавил ключом, чтобы не сдуло, и стал ждать, пока я прочту.

Ладони у него были всё те же — в чёрных трещинах на сгибах, — а вот суставы на левой перестали разгибаться до конца, и ключ он держал теперь всей ладонью.

Правили их в штабе, и правки этой я не видел: пакет пришёл на полк, а не на меня.

Руднев приехал за несколько дней до того — двадцать девятого мая, с заводской бригадой, ставить на девять машин то, что не успели поставить на заводе.

Лунин ткнул пальцем в четвёртый пункт и спросил, кто это писал; я ответил, что не знаю, и это была правда. Пункт был про допуск машины к полёту, и был он гладкий: техник докладывает о неисправности командиру звена, командир звена принимает решение.

— А раньше как было?

— Раньше было: техник машину не выпускает, — сказал Лунин. — И дальше уже никто ничего не решает, пока он не подписал.

Я эту правку в Горьком видел и пропустил. Она стояла среди двадцати таких же, и я не спорил ни по одной.

Сказал я это Лунину прямо, потому что врать ему было бессмысленно: он в апреле сорок второго записал мне в тетрадь, сколько эта машина терпит, и ни разу с тех пор не ошибся.

Руднев слушал это молча, а потом сказал, что вернуть прежнюю формулировку он не вправе и что вправе только доложить, и что доложит. Спорили мы три вечера, и спорили втроём, потому что Руднев уезжать не стал и каждый вечер приходил в мастерскую сам.

Руднев сказал, что на заводе боятся второго, потому что там считают сданные машины, а не вернувшиеся, и что говорит он это не себе в оправдание. В конце третьего вечера Лунин положил ключ на бочку и сказал, глядя в ключ:

— Машину подписывает тот, кто около неё стоит. Он её каждый день видит. Вы все её видите, когда она уже в воздухе или уже на земле не в том положении.

Помолчал и добавил:

— Отнимете у него последнее слово — через месяц он и первого не скажет.

Я записал это целиком, и переписывать не пришлось ни слова.

Гришин в тот же вечер подписал донесение с предложением вернуть прежнюю редакцию и отправил его своим порядком, мимо меня, старшему инженеру дивизии; на моё предложение приложить объяснение он ответил, что объяснение приложит своё. Дойдёт эта бумага или не дойдёт, я так и не узнал до самой осени, а Лунин, подписывая, сказал, что и не рассчитывает: он подписывает затем, чтобы на площадке знали, что подписано, а дойдёт или нет — дело второе.

Всю последнюю неделю мая и первые дни июня я ходил по стоянке и записывал, и записывал уже не то, что придумал сам, а то, что видел: три поправки от Клюева, одну от Гуськова, две от молодых, и на все шесть у меня ушло меньше бумаги,