"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Пятого июня Гришин поставил в расчёт на завтра группу из шести машин и ведущим — Ерохина. Мне он сказал, что на завтра я не назначен и что дальше он будет решать по обстановке. Задачу за группу принимал Ерохин и расписывался за её получение — моей ручкой, свою он посеял ещё в мае, — и в графе задачи у него стояло то, чего не было в моей бумаге: проверка «корки» на развороте с переменой стороны.

Под его строкой в графе было место, куда я по всей своей полуторагодовой привычке собрался вписать, откуда взято.

Вписывать было некого.

Я подержал ручку на весу, потом закрыл её и убрал в карман. Она была тёплая от чужой ладони.

Шестого июня они ушли в шесть двадцать и вернулись в семь ноль пять, все шестеро, и что там вышло с «коркой», Пашка записал сам, в тот же лист, тремя строками и без единого вывода. Я эти три строки прочёл, ничего не поправил и переписал себе просто чтобы было.

Глава 24

«Перед дугой»

Перебазировались на неё двадцать пять машин и сто с лишним человек, и всё это надо было принять на голом бугре за трое суток.

Первые сутки ушли на капониры. Копали все, включая тех, кто прилетел, и включая меня, и на второй час стало ясно, что земля тут другая: сверху полметра мягкого, а ниже — плита, которую берёт только лом.

Капониров по норме требовалось двадцать пять. Отрыли одиннадцать.

Остальные четырнадцать машин так и простояли всё лето под сетями, и это была не халатность, а плита, и в бумагах она нигде не стояла.

Второе, чего не было: воды. Возили с речки за четыре километра, две бочки в сутки, и на сорок с лишним градусов этого не хватало никому — ни людям, ни радиаторам.

Гришин на второй день распорядился воду делить: сперва машинам, потом кухне, потом людям.

Порядок этот никто не оспорил, и я его записал, потому что он был правильный и потому что мне было интересно, как это выглядит через месяц.

Через месяц это выглядело так же.

Площадку, на которую полк перешёл шестого июня, я не увижу больше никогда, а помню её лучше всех остальных: пологий бугор, полоса вдоль лощины, капониры с северного края и роща, начинавшаяся сразу за стоянкой. В роще пахло нагретой хвоей и бензином, и бензином сильнее, чем на стоянке, потому что бочки держали под деревьями; туда уходили спать те, кому было не по себе в землянках.

Первые две недели прошли на бумаге и на земле, и работы у меня оказалось больше, чем в Горьком, потому что там я писал одну вещь, а здесь надо было развести две. Машин у полка стало двадцать одна, и жили они по-разному: одиннадцать ЛаГГов, у которых взлётный режим ограничен по времени, и десять новых, у которых его держат по тому, скоро ли мотор набирает тепло.

Один и тот же лист на них лечь не мог. Сначала мы с Луниным попробовали свести всё в один и развести оговорками, и на третий вечер он сказал, что оговорку пропускают глазом, а два листа читают оба, — и мы стали делать два.

Разница вышла не там, где я её ждал: я думал, что разводить придётся мотор, а разводить пришлось то, что мотор позволяет, — где набирать, сколько держать, когда отдавать.

Лунин к этому добавил свой пункт, и добавил не спрашивая: на ЛаГГах машину до вылета осматривает тот же техник, что и на новых, но подписывает он их в разных графах, потому что и подпись разная, и спрос разный. Спорить с ним я не стал: за эти недели я усвоил, что если Лунин добавляет пункт, то он его уже проверил руками, а я ещё нет.

Оба листа Гришин прочёл при нас, стоя, и подписал оба, а на втором задержался и спросил, кто отвечает, если техник подпишет не в той графе. Лунин сказал — он. Гришин переспросил, точно ли он, и Лунин сказал, что точно.

К концу июня по этим двум листам в полку летали все. Листы были сведённые, и половину строк в них написали те, кто на них летает.

Восемнадцатого пришла бумага из армии: новые машины с усиленным мотором ожидаются малой партией, а часть, которой их дадут для отдельной проверки, будет назначена позже.

Я прочёл её дважды и убрал. Ни одной строки под эти машины писать было нельзя: их нет, характеристик я по бумагам не имею, а то, что я про них знаю, в бумагу не кладётся.

Стоила мне эта бумага одного скверного вечера. Я знал, какими они будут, знал точнее любого на этой площадке — и не мог ни назначить срока, ни назвать полка, ни написать хотя бы одной проверяемой строки.

К утру вышло из этого только одно: я вписал в лист, что на смешанной матчасти два порядка держатся, пока матчасти две, а появится третья — рассыпаются. Строка получилась неприятная и никому здесь не нужная, и я всё равно её оставил.

Двадцатого на площадку приехал уполномоченный из дивизии и полдня говорил с людьми поодиночке. Со мной он говорил семь минут, и всё про лист: что в нём стоит, кто его читает, где он лежит ночью.

Вечером Гришин сказал так: лист будет лежать в штабной землянке, в столе, и при себе я его носить не буду. Я спросил, могу ли брать его на день. Он сказал — на день можно.

Это оказалось хуже, чем звучало: половину того, что я записывал, я записывал вечером, а вечером лист был уже в столе, и надо было идти и просить. С двадцатого полк стал выделять по паре в день на