Фантастика 2026-12 - Виктория Юрьевна Побединская

– А, ну значит, ты в курсе того, какая я дура, – говорит она.

– Не больше, чем я. – Кажется, все напряжение и страх последних суток выливаются из нас наружу вместе с этими признаниями.

– Именно тогда я познакомилась с Шоном.

– Он как-то ненамеренно расстроил твой план?

– Нет, – отвечает Рейвен уже совершенно спокойно. – Он и был тем планом. Вернее тем, кто нужен был для его исполнения. – И в ответ на мое удивление, поясняет: – Шон был выше, выглядел взрослее остальных, я и подумала, выпускник. Кто ж знал, что ему всего шестнадцать?

– И вы переспали?

– Нет, –разводит Рейвен руками. – Он мне отказал. Вот так.

– Оу.

– Оу? – повторяет она. – Знаешь, когда люди болтают, что неловкость рождается после занятия любовью, они явно не были на моем месте.

– Поэтому ты на него так накинулась в театре?

Не знаю, что я надеюсь услышать, возможно, об этом вообще не стоило спрашивать. Рей смотрит на гору разбросанных на полу предметов, а потом все-таки отвечает:      – Не совсем… Просто сейчас я понимаю, что уже не Хейзу, а Риду доказывала, что я чего-то стою. Зная, что все равно не увижу его больше ни разу в жизни. Глупо, да?

Она раздраженно проводит рукой по волосам, заправляя их за ухо.

– Был один парень – вторая попытка после Рида, забавно, но я даже не знаю имени, – продолжает Рей, – в тот день он потерял это в моей комнате. Вот она – меньше других, потому что с рукава. – Рей опускает руку к платку и протягивает мне круглую пуговицу. – Я нашла ее спустя пару часов после его ухода, перестилая белье. Хотела выкинуть, знала, он не вернется. Но не решилась. Так все и началось. Моя собственная крошечная коллекция. В конце концов это же просто безделушки, правда? Но их я могла оставить как напоминание о том, что меня любили.

Я прикрываю глаза от навалившейся горечи. Знакомое чувство, когда пытаешься заполнить пустоту внутри синтетическим заменителем: фальшивыми воспоминаниями, в которых все идеально; придуманными рассказами, где все играют по твоим правилам; а иногда, когда одиночество достигает края – всего лишь пуговицами. Вещами столь же мелкими и ненужными, как и мы сами. Ты пытаешься успокоить собственную душу, даже если обманываешь себя, что на самом деле кому-то необходим, что хоть на один краткий миг был кто-то. Но ведь работает.

– А Ник? – спрашиваю я осторожно, боясь, что если произнесу на слово больше, услышу то, о чем точно знать не хочу.

Рейвен кривится.      – Ради всех святых, да никогда в жизни! Ни он, ни его придурок старший брат. Через лабораторию проходило много парней, но лишь единицы мелькали постоянно. На них я никогда не обращала внимания. Мне не нужны были отношения.

Она сгребает свою коллекцию в кучу и замирает, не зная, что теперь с ней делать.

– Я думаю, она тебе больше не нужна, – тихо отвечаю я на невысказанный вопрос. – Теперь ты ведь знаешь, Шон отказал тебе не потому, что считал себя лучше. А просто потому что Шон…

– …такой Шон, – договаривает Рей. – В его шкафу тоже хватает своих скелетов.

– Как и у каждого из нас, – подтверждаю я, кивая. Шон знает, что красив, но пытается всеми силами это скрыть, будто тоже кому-то и что-то доказывая.

Рейвен протягивает металлический жетон. «Рид», – читаю я и поднимаю на нее удивлённый взгляд. По спине пробегает неприятный холодок, когда вспоминаю лицо Шона, застывшее каменной маской, и разочарованный взгляд.

– Джесс уехал за паспортами, – поясняет девушка, скашивая взгляд на пол. – Оставил нас ночевать в какой-то дешевой гостинице в Лондоне. Номер там еще меньше, чем здесь. Ну а Шон, ты же знаешь, какой он…

– Какой? – неуверенно уточняю я, все более убеждаясь, что мы знакомы с разными версиями Рида.

– Огромный, – раздраженно бурчит Рейвен. – Как разляжется на всю кровать. Комната и так крошечная, еще и он место занимает. Темнота кромешная, не разойдешься. И как-то вышло… что я разозлилась, а его лицо оказалось близко. И вроде ничего не произошло. А потом вдруг раз… нечаянно столкнулись и зацепились губами… А потом я и опомниться не успела, как повисла на его шее. Ты же понимаешь, как это.

К сожалению, я понимаю. Можно воевать, ругаться, изводить упреками, считать, что без человека тебе будет проще, а потом внезапно вписаться друг друга, как вдохнуть полной грудью. И кажется, что раньше и не дышал, и не жил вовсе.      Жаль, что люди слишком поздно осознают в какие моменты были по-настоящему счастливы, потому что все, чего мне хочется сейчас, – это сорваться и бежать к нему, не жалея ног, но я сильнее упираюсь в пол пятками.

– Все не так просто, – отвечаю я.

– Правда?

– Иначе бы нас здесь не было.

Рейвен пожимает плечами.

– Может, я и не была до конца откровенной, но я не предавала вас, – говорит она, и от ее взгляда становится горько, потому что в нем играют до боли знакомые ноты саднящей боли. – И его не предавала тоже. Да, я начала эту игру из-за Хейза, но закончила из-за Шона. Только в итоге проиграла обоих. Может, Рид прав, и это наше семейное – портить другим жизнь.

Я отворачиваюсь, глядя в окно на крышу соседнего дома: кирпичная труба пускает клубы дыма в лицо рассветному небу. Все тело ноет от усталости и недостатка сна. Рана в боку снова пульсирует, но несмотря на боль, я протягиваю руку и сжимаю тонкие девичьи пальцы.

– Я тебе верю, – устало отвечаю я. Нам всем пора начать сначала. – Даже если я – Максфилд, а ты – Торн, мы – не они! Ясно?

В прошлой жизни мы добивались желаемого, избегая правды и действуя в обход. Теперь же пора начинать говорить прямо.

Рейвен кивает, сжимая мои пальцы, и впервые улыбается совсем другой улыбкой, без привычной натяжки и скрипа. Словно выскочившая шестеренка где-то в ее душе вдруг встает на место.      Так мы и сидим, держась за руки и молча глядя в окно, пока солнце полностью не встает над красными крышами.

– Что будет,