Новая жизнь 1-9 - Виталий Хонихоев

же, а вечером — ложитесь спать, не понимая, что прошедший день как капля воды похож на предыдущий. Иногда мне кажется, что я вижу других живых людей, настоящих… но как правило я ошибаюсь… — голос замолкает и я слушаю тихое шипение. Когда я уже думаю, что запись подошла к концу и хочу взглянуть на экран, проверить — снова раздается ее тихий голос.

— Я надеюсь, что эта запись найдет еще одного живого человека на этой планете. На звезде печали по имени Тума. Где ты, где ты, где ты Сын Неба? — говорит она и мои глаза вдруг застилают слезы. Чертова девчонка, она читала эту книгу. Пронзительная история, которая должна была быть просто пропагандой лучшего, социалистического образа жизни, а получилась — историей любви, безнадежной, бесконечной и оттого — особенно сильной. Тума, звезда печали, думаю я, вытирая проступившие слезы, все мы слишком долго на тебе жили. Все мы привыкли есть горькие семена лотоса, словно Джон де Граффенрид Этвуд, который объедался лотосом сверх всякой меры: ел корни, стебли и цветы… мы забыли, что рождены для счастья, а не…

Рядом кто-то шмыгает носом. Я поворачиваю голову и вижу в полутьме блестящие глаза Такеши, которая выглядывает из-под импровизированного полога.

— Ты и сам плачешь — говорит она с укоризной. Я вздыхаю. Что есть — то есть. Плачу. И из-за чего? Просто прослушал голосовое сообщение одноклассницы, с которой у меня даже «отношений» в современной трактовке этого слова — нет. Так что, если кто тут и мокрая тряпка, и сентиментальный глупец, так это я. Но в моем возрасте мне позволительно. Наверное.

— Плачу — признаю я, вытирая слезы, которые пролил не по упругостям Натсуми-тян, а по тем чувствам, что всколыхнули ее слова. По темным коридорам коммуналки, по преувеличенно бодрому голосу, раздающемуся из старого динамика, прикрепленного к двум проводам, торчащим из стены — «Говорит Маяк»! По чтению той самой книги в тишине библиотеки, пахнущей так, как и должен пахнуть храм — книгами. Нет, не газетами и журналами, не свежей краской и сенсациями, а временем. Да, так должно пахнуть время, все эти столетия и эпохи. Где-то носятся твои ровесники, лето, купаться, загорать, носится по крышам и заборам. Где-то ждет домой бабушка и у нее уже готовы блины со сметаной и истории что во время войны такого у них точно не было. Где-то ходит и загорелая соседская девчонка, которая, кажется вся состоит из одних коленок, но почему-то при взгляде на нее так охота бежать куда-то, бежать изо всех ног, выкрикивая ее имя. Где-то там есть мои четырнадцать лет, вся жизнь впереди, а я сижу в библиотеке и сердце ноет от сладкой боли, которую я испытываю, закрывая книгу. Где ты, где ты, Сын Неба — звучит в моей душе голос Аэлиты, которая оказалась не комиссаром и заместителем отдела пропаганды в чуждой капиталистической и сословной системе, а просто любящей женщиной. Разве можно ожидать от человека большего?

— А мне говорил — будь мужиком, не плачь — обиженно выговаривает Такеши: — а я… я и не мужик вовсе! А ты — мужик, а плачешь! — и по ее лицу снова бегут слезы.

— Так — говорю я: — прекрати. Ты чего мне тут?

— Того! — отвечает Такеши: — У меня хоть причина есть! А ты! — и она начинает всхлипывать. На секунду я задумываюсь об этичности своих действий и последствиях таковых в далекой перспективе и… ай, к черту!

Наша комната не такая уж и большая, честно говоря — маленькая комната, крохотная, чертовы японцы со своей экономией пространства, у меня тут клаустрофобия скоро начнется. Так что мне не доставило труда просто перелезть со своей второй полки к Такеши (та даже не среагировала) и обнять ее, утешая.

— Хорошо — говорю я, сжимая ее в объятиях: — хорошо. У меня и правда нет причины плакать, это так… вспомнилось. А у тебя — есть. Хочешь рассказать? — Такеши отрицательно мотает головой, продолжая плакать.

— С семьей что случилось? — спрашиваю я и по закаменевшим вдруг плечам — понимаю, что попал. Что-то случилось с ее семьей, а она тут и даже выйти не может — тут вам не пионерский лагерь, тут миллионы и миллиарды на кону — не наши жалкие призовые, а доходы от рекламных контрактов студии. В договоре особо прописано что просто встать и сказать «а я передумал, пойду-ка я домой» — никто не может, разве что у вас в карманах лишняя сотня миллионов есть на выплату штрафов и хорошая юридическая компания — чтобы отбиваться от исков еще лет пять после этого. И при этом — ей и не поговорить с родными, ограничения же.

— Слушай — говорю я: — давай завтра вместе к Шике подойдем, пусть дадут тебе домой отзвониться, поговорить. Не изверги же они тут в самом деле…

— Все равно уже ее не вернуть… — говорит Такеши и всхлипывает: — а я как чувствовала… — и она начинает рассказывать. Сбивчиво, иногда прерываясь, заливая слезами свою пижаму. Я слушаю ее и начинаю понимать. Я поглаживаю ее по спине и молчу. Потому что сказать в утешение мне нечего. Конечно, бог дал — бог и взял, все мы однажды умрем и ее старшая сестра — не исключение. Конечно, рано или поздно это бы случилось все равно и уж безусловно, она в этом не виновата. И не стоит ей себя казнить, потому что …

— Я же знала, что ей нелегко после того случая — продолжает Такеши, держа меня за плечо двумя руками, словно боясь, что я исчезну: — знала. Но подумала, что ее это отвлечет. Ну вся эта ситуация… и психологи сказали, что лучше, когда такие вещи переживаешь сперва сам, а только потом моя помощь понадобится. А я как дура — поверила! — и Такеши начинает даже не рыдать, а выть. Тем самым утробным воем, каким воют бабы на деревне, когда в избушку протискивают цинковый гроб без окошка, запрещенный к вскрытию. Так воют только тогда, когда уже все, когда все силы кончились и переносить ситуацию больше решительно невозможно. Когда упала та самая последняя капля и все, что до сих пор копилось в чаше терпения — разлилось полноводной рекой и на душе пусто, когда вот она — эта последняя черта, за которую и собиралась когда-то сделать шаг Томоко, сделать шаг и наконец обрести покой и забвение под поверхностью холодной воды, что течет под мостом Влюбленных Парочек. Я прижимаю