Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Мое молчание было красноречивее любых слов. Тульский криво усмехнулся.

— Вот видишь. Ты даже не пытаешься врать. И я это уважаю. Но это же доказывает мою правоту — полагаться ни на кого нельзя. Князья всегда будут думать лишь о своих интересах, своих связях, своем будущем за пределами Игр. Если будет необходимо, мы заключим с Росавским новый договор. Когда прижмет по-настоящему. Но сейчас… Сейчас мы справимся сами.

— Если нас не опередят, — предупредил я. — Коалиция апостольников растет. Если они предложат Ростовскому присоединиться…

— Он согласится, — закончил за меня Тульский. — Знаю. Но что я могу поделать? Предложить ему поклясться на крови? Он не согласится. Все, что я могу — выиграть время. Несколько дней, может, недель. А там… Посмотрим.

В его голосе звучала усталость человека, который больше ни на что не надеялся. После смерти Бояны в парне что-то сломалось. Он продолжал выполнять обязанности командира, но это было движение по инерции, без веры в успех.

— Апостольные князья опередили меня давно, — вдруг сказал он, глядя куда-то вдаль, за стену. — Примерно восемнадцать лет назад. Когда родились в семьях апостольных родов Империи. А я — сын мелкого князька, чье единственное достижение — удачная женитьба. У меня никогда не было шансов играть в их лиге. И сейчас нет.

Он помолчал, затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Они предадут меня, Олег. Все. И Росавский, и Вятский, и даже кадеты крепости, когда поймут, что корабль тонет. Это вопрос времени. И ты предашь — не из злобы, а из прагматизма. Потому что это будет разумно. Тебе это должно быть понятно, как никому другому. Ты же — апостольный князь!

Я хотел возразить, сказать, что он ошибается, что не все действуют настолько цинично. Но слова застряли в горле. Потому что в глубине души я знал — он прав. Когда придется выбирать между верностью и выживанием, большинство выберет второе. И я, скорее всего, тоже.

— Ты совершаешь ошибку, — повторил я. — Отвергая союзы с соседями, ты обрекаешь нас на изоляцию. А в изоляции мы долго не продержимся.

Что-то изменилось в лице Тульского. Усталость сменилась холодной яростью. Глаза сузились, челюсти сжались, на скулах заиграли желваки.

— Так вызови меня на бой! — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Прямо сейчас! Убей меня, возьми власть в свои руки и исправь мою ошибку! Заключи союз с Росавским, преклони колено перед Новгородской, делай что хочешь! Давай, Псковский! Где твои амбиции? Где жажда власти, которая должна быть у каждого апостольного наследника в крови?

Он схватился за рукоять меча, и на мгновение мне показалось, что он действительно хочет драться. Может быть, хочет умереть — найти повод для достойной смерти в бою, а не медленного угасания в осажденной Крепости.

Но я не двинулся с места. Просто стоял и смотрел на него — измученного, отчаявшегося, потерявшего все, ради чего стоило жить.

— Я не хочу власти, — тихо сказал я. — У меня другие цели.

— Другие цели, — повторил Тульский с горькой усмешкой. — Конечно. У всех вас, апостольников, грандиозные цели. Месть, власть, слава. А мы, простые арии, всего лишь хотим выжить!

Он отпустил рукоять меча и сделал шаг назад.

— Знаешь что, Псковский? В следующих переговорах, если они случатся, ты не участвуешь. Вообще. Даже присутствовать не будешь. Не хочу, чтобы апостольники договаривались у меня за спиной.

— Это глупо, — возразил я. — Я мог бы помочь…

— Помочь? — Тульский рассмеялся резким, лающим смехом человека, находящегося на грани нервного срыва. — Помочь мне сдать Крепость? Помочь заключить союз, который приведет к удару ножом в спину? Нет, спасибо! Обойдусь без такой помощи!

— Ярослав…

— Решение принято! — отрезал он. — И оно не обсуждается. А если не нравится — я уже сказал, что делать. Бросай вызов, бери власть. Или заткнись и выполняй приказы. Третьего не дано.

Тульский резко развернулся и зашагал к внутренним воротам быстрым, нервным шагом. Спина была напряжена, кулаки сжаты — каждое его движение выдавало едва сдерживаемую ярость.

— А теперь, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, — иди в свою каморку в подвале и подумай, что делать с зарядом камня. Это единственное, чего я от тебя жду. Обеспечь защиту Крепости. Остальное — не твоя забота.

Еще три месяца назад я бы бросился в драку и попытался сломать Тульскому челюсть. Но не сегодня, не сейчас. Я медленно пошел к своему подземелью, размышляя о сложившейся ситуации.

Коалиция апостольных князей под руководством Веславы Новгородской. Девять Крепостей против трех. Подавляющее превосходство в численности. И мы — в полной изоляции, отрезанные от потенциальных союзников упрямством командира, который больше ни во что не верит.

Наша песенка была спета, но я не был готов возглавить переворот. Не был готов, не имел достаточно сторонников и главное — желания. Моя путеводная звезда — месть за близких все еще не погасла, и вела меня к единственной цели. И я отбрасывал все, что ей не соответствовало.

Глава 8

Миг свободы

Густые темные тучи над Рунным куполом видны не были, но осенний ветер гулял по верхушкам еще не облетевших деревьев, заставляя их кроны шуметь подобно морскому прибою — монотонно, завораживающе, убаюкивающе. В такие ночи, когда луна пряталась за плотными облаками, а воздух был наполнен запахами прелой листвы и приближающихся холодов, древние стены Крепости казались еще более мрачными и неприступными.

Я стоял в узком проходе между главной башней и западной стеной, вжавшись в холодный камень и стараясь слиться с тенью. Здесь, в этом закутке, куда редко заглядывали патрульные, можно было спрятаться от вездесущих глаз дозорных.

Через кровную связь я ощущал присутствие моих братьев по клятве так же ясно, как биение собственного сердца. Свят притаился в паре шагов от меня. Я чувствовал его нетерпение — горячее, пульсирующее, похожее на биение крыльев пойманной птицы. Тверской устал от заточения в Крепости, устал от бессмысленных совещаний, где одни и те же люди говорили одни и те же слова, устал от пустых разговоров о планах, которым не суждено сбыться.

Ростовский занял позицию чуть дальше, у входа в бывшую кузницу. В отличие от взвинченного Свята, Юрий излучал ледяное спокойствие, но под ним, если прислушаться к эмоциональному фону, скрывалось возбуждение