"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Тут почему пусто?

— Не сказали писать.

— А сам не видел?

— Видел машины. Где они — не видел.

Ведущий перелистнул ещё две страницы. Там было то же самое: слово есть, место надо угадывать.

Он спросил у тех, кто ходил в третьем вылете. Подзывал по одному и задавал один вопрос: над чем были, когда нижняя сказала, что не видит. Первый назвал дорогу. Второй — поворот дороги. Третий сказал, что смотрел вверх и земли в ту минуту не видел. Ответы не спорили друг с другом, но точки из них не получалось.

Вчера я стоял сбоку и видел точку целиком. Дорога входила под верхнюю пару, когда та уже снижалась. За дорогой нижняя сказала «вижу». Эти две строки соединяли ответы.

Я стоял в пяти шагах и молчал.

Ведущий вернулся к журналу. На обороте последней страницы провёл черту и надписал слева: «Где были». Потом велел дежурному отныне ставить место всякий раз, когда одна пара теряет другую.

— А с тем, что было, как? — спросил наземный.

— Никак. Заново смотреть.

До вечера нового вылета не дали. На первой странице осталось семь старых суток, на последней — пустая графа для следующего «не вижу».

Вечером командир полка сам подошёл ко мне и спросил, буду ли я писать про то, что его люди не выполняют указания.

Я сказал: не буду.

Я сказал, что напишу другое: что строка не подошла и что это выяснили в полку за три вылета, а не в бумаге за три месяца.

— Про батареи напишете?

— Напишу, что сказал ведущий. И что было в журнале.

— А что надо делать?

Готовые две фразы я помнил дословно.

— Этого я не напишу.

Командир посмотрел туда, где ведущий всё ещё сидел с журналом.

— Почему?

— Тогда в следующий раз проверят мою строку. А надо — его.

Командир промолчал. До машины он меня проводил, чего утром не делал.

В штаб армии меня вызвали девятого августа, и там всё оказалось не так, как я себе представлял. Я думал, что решение принимает один человек и что этот человек будет либо на моей стороне, либо против. Решение принимали четверо, и ни один из них не был ни на моей стороне, ни против: каждый был на своей.

Сидели в бывшей школе, в классе с выбитыми окнами, забитыми фанерой, и на стене там осталась таблица умножения.

Было душно. Фанера не пропускала воздуха и пропускала звук, и все три дня со двора слышно было, как заводят и глушат машину, и как кто-то на ней ругается.

Бумага к вечеру становилась влажной, и карандаш по ней шёл рвано.

Отдел боевой подготовки согласовал в четвёртом варианте и вычеркнул всё, что относилось к матчасти.

— Это не по нашей части, — сказал капитан, который вёл документ. — Я вам подпишу, а спросят с меня. И я на это не пойду.

Он сказал это, не повышая голоса, и я на четвёртой фразе перестал спорить.

Человек передо мной не отбивался от работы. Он отказывался отвечать за то, чего не мог проверить, — и требовал этого от других я сам, все эти месяцы, в каждом листе.

Инженерно-авиационная служба взяла вычеркнутое, переписала своими словами и вернула отдельным приложением, и в этом приложении не уцелело ни одной моей фразы, а осталось всё моё содержание.

Левшин сидел там же и раскладывал бумаги на три стопки, и на третий час я понял, что делает он не бумажную работу, а ту, которую я делал плохо все эти месяцы.

Он разводил не листы. Он разводил, кто за что отвечает: тактика — одному, эксплуатация — другому, обучение — третьему, и никто из троих не мог спрятаться за двумя остальными.

Третьим был подполковник из оперативного, и с ним вышло тяжелее всего, потому что возражал он не по существу.

Он прочёл проект и спросил, где тут про взаимодействие с наземными войсками.

Про взаимодействие там не говорилось вовсе, и говориться не могло: указания были о том, как истребительная группа держит строй и что делает при потере взаимной видимости.

— Значит, неполно, — сказал он.

Я объяснял минут пять и по лицу его видел, что он меня слушает и не слышит, потому что слушает не меня, а то, как это прочтётся, когда бумагу принесут ему на подпись рядом с четырьмя другими.

Выручил Левшин, и выручил способом, которого я тогда не понял и потом долго стыдился, что не понял.

Он не стал спорить. Он взял чистый лист, написал наверху: «Настоящие указания вопросов взаимодействия с наземными войсками не рассматривают», — и положил перед подполковником.

Тот прочёл, подумал и подписал.

Четвёртым был сам командующий, и видел я его одиннадцать минут.

При нас он не читал. Спросил коротко и по порядку: сколько частей это проверяло, сколько времени и что было, когда не сработало.

На первые два я ответил числами. На третьем запнулся, потому что честный ответ был «человек погиб», а ряда случаев, который можно доложить числом, за этим не стояло.

— Договаривайте.

Я договорил.

Он посмотрел на Левшина, потом на меня.

— Вот это и оставьте в тексте. Остальное можно сократить.

Руднев приехал из Горького на два дня и оба просидел с инженерной службой. На второй вечер сказал мне только: теперь по этой бумаге можно спросить; раньше было нельзя. Из приложения он вычеркнул