Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Степан, — сказал я громко, стоя в открытых дверях конторы, так, чтобы меня слышало как можно больше народа. — Этот тубус — голова моя. И твоя тоже. Завтра утром прибудет конвой от Есина, передадим лично в руки. Это для Его Высочества. Артиллерия нового строя. Если хоть тень на него упадет — оба на каторгу загремим.

Степан, бледный и потеющий (играл он отменно, потому что боялся по-настоящему), закивал:

— Понял, Андрей Петрович! Глаз не сомкну! Ключ у меня, второй — у вас!

— Игнат! — гаркнул я.

Начальник охраны вырос как из-под земли.

— Выставить пост у дверей. Двоих, самых надежных. Внутрь никого не пускать, даже если пожар начнется. Смена караула — только в моем присутствии.

— Будет сделано, — рявкнул Игнат.

Мы создали идеальную иллюзию неприступности. Но в этой броне была одна трещина. Мы знали, что заднее окно в моем кабинете, выходящее к глухой стене склада, имеет слабую задвижку. Я лично подпилил ее накануне так, чтобы снаружи ее можно было отжать ножом. И чтоб наверняка — «случайно» оставил ставни незапертыми, лишь прикрытыми.

Наступила ночь. Лагерь утих, только пыхтела дежурная машина на водоотливе да перекликались часовые на вышках.

Мы с Игнатом сидели внутри кабинета. В полной темноте. Я — за портьерой у окна, Игнат — за шкафом с бумагами. Мы не шевелились, стараясь даже дышать через раз.

Часы пробили два. Тишина давила на уши.

— Не придет, — едва слышно шепнул Игнат. — Испугался.

— Жди, — одними губами ответил я.

В три часа ночи я услышал шорох.

Едва уловимый скрип дерева о дерево. Снаружи. Прямо за моей спиной.

Потом тихо звякнуло лезвие ножа, просунутое в щель между рамами. Задвижка, которую я подпилил, податливо щелкнула.

Рама медленно поползла внутрь. Потянуло холодным ночным воздухом.

В проеме показался темный силуэт. Человек двигался мягко, стараясь не издавать ни звука. Он перетек через подоконник, тихо опустившись на пол. Замер. Прислушался.

Я видел его смутные очертания. Он был невысок, коренаст.

Незнакомец подошел к несгораемому шкафу. Достал из кармана что-то звякнувшее — отмычки⁈

Я удивился. Обычный работяга ломом бы действовал. Этот работал тонко. Щелчок, еще один. Замок шкафа, старый и не самый сложный, поддался опытным рукам.

Дверца скрипнула. Человек протянул руку, хватая заветный тубус с «чертежом».

В этот момент я чиркнул кресалом.

Вспышка ослепила привыкшие к темноте глаза.

— Не дергайся! — рявкнул я, наводя револьвер в грудь вора.

Одновременно с этим из-за шкафа выпрыгнул Игнат, сбивая человека с ног мощным ударом плеча. Тубус покатился по полу. Вор хрипнул, пытаясь вырваться, но Игнат заломил ему руки за спину так, что суставы захрустели.

— Лампу! — крикнул я.

В кабинет ворвался Степан. Желтый свет залил помещение, выхватывая из темноты перевернутый стул, рассыпанные бумаги и фигуру на полу, придавленную коленом Игната.

— Ну, давай посмотрим, кто у нас такой любопытный, — зло сказал я, подходя ближе.

Игнат рывком поднял голову пленника.

Я замер. Рука с револьвером опустилась сама собой.

На меня смотрели полные ужаса и слез глаза. Седая борода тряслась.

Это был не беглый каторжник. И не наемный убийца.

Это был Потапыч. Лука Потапыч. Мастер-слесарь. Человек, который своими руками выточил клапана для моей первой паровой машины. Дед, которого уважала вся артель, к которому я сам ходил за советом, когда мы ставили водяное колесо. Старообрядец, не пивший ни капли, честнейший мужик.

— Ты⁈ — выдохнул я. Мир качнулся. — Потапыч… Как⁈

Старик заскулил, уткнувшись лицом в половицы.

— Не губи, Андрей Петрович… Христом-Богом молю… Не губи…

— Подними его, — сказал я Игнату. Голос мой был ледяным, чужим.

Игнат вздернул старика на ноги и швырнул на стул. Потапыч сидел, ссутулившись, пряча глаза. Его руки, натруженные, в масле и въевшейся металлической пыли, дрожали.

— Говори, — я сел напротив, положив револьвер на стол. — Зачем? Песок в машину — твоя работа?

Он кивнул, всхлипнув.

— Ремень подрезал?

— Я…

— Зачем⁈ — я ударил кулаком по столу. — Я тебе золотом платил! Я тебя лечил, когда ты спину сорвал! Ты же мастер, Потапыч! Ты же железо чувствуешь, как живое! Как ты мог песок… в свое детище⁈

Старик поднял на меня глаза. В них было столько боли, что моя ярость запнулась.

— Дуняша… — прошептал он. — Внучка моя. И дочь, Марья.

— Что с ними?

— Они там… В деревне остались. Ну куда бабам на прииск. А неделю назад… человек пришел. От приказчика тамошнего. Письмо принес.

Он трясущейся рукой полез за пазуху. Игнат дернулся было перехватить, но я жестом остановил его.

Потапыч достал мятый, засаленный листок.

— На, читай, барин…

Я развернул бумагу. Кривые буквы, дешевые чернила.

«Ежели хочешь внучку живой видеть, да чтоб дочь по рукам не пошла в солдатских казармах, делай, что велено. Машины у Воронова ломай. Тихо ломай, чтоб на износ походило. А как случай будет — чертежи его новые выкради. Сделаешь — отпустим твоих баб. Не сделаешь — Дуняшу в бордель продадим, а Марью в шахте сгноим».

Я сжал бумагу в кулаке. Сволочи. Демидовские псы. Они знали, куда бить. Нашли самое слабое место. Не жадность, не страх за свою шкуру, а любовь.

— Я не хотел, Андрей Петрович… — старик плакал, слезы текли по морщинам, оставляя светлые дорожки на грязном лице. — Мне тот песок, что в масленку сыпал, как ножом по сердцу был. Но Дуняша… Ей же двенадцать годков всего… Они же звери…

В кабинете повисла тишина. Игнат тяжело дышал, глядя в сторону. Он тоже знал Потапыча.

Я встал и подошел к окну. За стеклом была тьма.

Что мне делать?

По законам военного времени — а мы были на войне — диверсанта полагалось расстрелять. Или повесить на воротах в назидание другим. Если я прощу его — это слабость. Завтра каждый второй начнет ломать станки, оправдываясь шантажом. Дисциплина рухнет.

Но если я убью его… Я убью мастера. Я убью деда, которого сломали. Я стану таким же зверем, как Демидов.

И что это даст? Демидов найдет другого. У многих здесь семьи остались «за ленточкой». Всех не перевешаешь.

Анна была права. Мертвый враг бесполезен. Живой враг — это проблема. А вот сломленный враг, которому дали надежду… это оружие.

Я резко