"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Просить — не обязательно, — спокойно ответил Ждан. — Ты и так всё принимаешь. Молча. Значит, согласна.

— Я принимаю, потому что нельзя выбросить, — сказала Кира. — Люди голодные.

— А кто тебя заставляет делиться? — он шагнул ближе, тень легла на её плечо. — Пусть едят из твоих рук. Твои руки целебные, да?

— Ждан… — тихо произнесла она, — уйди, пожалуйста.

— Я что, мешаю? — он чуть улыбнулся, почти по-доброму, но в этом была сила. — Я ж не лезу. Просто стою.

— Уходи.

— Скажи «спасибо», и я уйду.

— Спасибо, — выдавила Кира, не поднимая глаз.

Он кивнул, но не отошёл.

— Неправильно сказала. Без взгляда. Надо в глаза смотреть, когда благодаришь.

Кира подняла взгляд, поймала его глаза, тёмные, с огнём внутри.

— Спасибо, — повторила, уже твёрже.

— Вот, — кивнул он, отступая, — так лучше.

Они молчали. Несколько секунд ни один не двигался — между ними стоял тёплый пар от зайца и невыносимая, тяжёлая тишина. Из-за плетня выглядывали женщины, шёпотом переговариваясь, будто решая её судьбу.

— Примет, не примет?

— Куда денется, — прозвучало в ответ.

Ждан повернулся к ним, взгляд стал стальным, и женщины быстро попрятались, будто даже их слова были слишком громкими для этой ночи.

— Что смотрите, бабьё? — бросил Ждан через плечо, оглядывая женщин за плетнём. — Подарок принёс — и всё. Не свадьба ведь.

— Пока не свадьба, — хрипло отозвалась старуха из соседнего двора.

— Свадьба будет, — спокойно ответил он, не улыбаясь. — Чего смеётесь. Девка с руками золотыми. Деревне нужна.

Кира резко дёрнулась, будто ударили по нерву.

— Не смей так, — сказала, в голосе дрожала злость.

— А как? Я слово сказал — злость? — хмыкнул он.

— Я не твоя, — бросила она, в груди сжалось от тревоги.

— Пока нет, — усмехнулся Ждан, — а потом — кто знает.

— Никогда, — выдохнула Кира, почти шепотом, но отчётливо.

Он улыбнулся — не весело, не зло, а упрямо, будто принял вызов.

— Никогда — громкое слово, — протянул он, — для меня достаточно.

Ждан наклонился чуть ближе, его дыхание смешалось с дымом и запахом крови.

— Ты думаешь, я злой? Я ж не бью, не тащу силой. Просто приношу. Просто стою рядом.

— Это и есть сила, — тихо сказала Кира. — Когда человек стоит, и все вокруг ждут, что ты согнёшься.

Он смотрел секунду, лицо потемнело, но потом коротко засмеялся.

— Ну, — сказал, — язык у тебя острый. Мне даже нравится.

— Уходи, — устало повторила Кира.

— Хорошо, уйду, — поднял руки, как перед священником. — Только мясо не выкидывай. Грех будет.

— Не выкину.

— Вот и ладно. Завтра зайду.

— Не приходи.

— Зайду, — отрезал он. — Проверю, не замёрзла ли.

Кира хотела возразить, но слова застряли в горле. Ждан уже шёл к воротам, оставляя в снегу глубокие, размазанные следы. За плетнём женщины продолжали перешёптываться, глядя на неё, будто уже знали её судьбу.

— Видала, как он на неё глядел?

— Да уж. Такая не откажет.

— Думаешь?

— Думаю. Откажи ему — хуже будет.

Кира стояла на пороге, глядя на тушу зайца у ног, чувствуя, как дом вокруг сжимается, наполняется чужими голосами и чужой волей. Внутри становилось холоднее, чем на улице.

Радко вышел на крыльцо, сонный, в мятой рубахе, почесал затылок, глядя на зайца у порога.

— Надо бы разделать, — пробормотал, будто сам себе, уже присев на корточки. — Мясо-то свежее, жалко упустить.

— Разделайте, — коротко сказала Кира, чувствуя, как голос ломается на остром, холодном воздухе.

— Не злость, девка, — сказал Радко, поднимая глаза. — Время тяжёлое. Мужик — не волк. Дарит — значит, место видит.

— Я не вещь, — тихо бросила она, голос стал колючим.

— Да кто ж спорит, — развёл руками Радко, поднимая тушу, — только мир так устроен.

— Нет, — едва слышно ответила Кира, — мир просто привык.

Он вздохнул, долго глядя на неё, потом, не говоря больше ни слова, забрал тушу и пошёл в дом.

Кира осталась на пороге, слушая, как скрипит дверь, как хлопают крылья в хлеву, как доносится тихий говор женщин за плетнём. Запах крови, дым и сырость сгустились у её лица, будто невидимая рука выстелила ловушку изнутри — и только ждали, когда она сама ступит внутрь, чтобы уже не выйти прежней.

У колодца было пусто — ни души, ни тени. Только цепь протяжно скрипела на ветру, когда Кира тянула ледяное ведро. Воздух резал горло, был густой, как уксус — от мороза, от дыма, от самой этой зимней тишины. Сруб весь в корке льда, пальцы прилипают к дереву, больно, но она не отпускала.

Наклонилась за ведром — и шаги: тяжёлые, спокойные, как будто за спиной идёт не человек, а зима сама по себе.

— Рано встала, — сказал голос за спиной, знакомый, грубоватый.

Она обернулась. Ждан стоял у самого края, в тулупе, с белым паром изо рта, улыбался.

— Воды набрать, — коротко бросила она, будто отбивалась.

— Сам вижу, — усмехнулся он, — дай, помогу.

— Не надо, — сказала быстро.

— Да брось, — он наклонился, потянулся к верёвке, — руки у тебя тонкие, сорвёшь.

— Я справлюсь, — упрямо сказала Кира, пытаясь перехватить ведро, но он всё равно взял верёвку, рука его скользнула по её запястью, горячая, жёсткая.

— Осторожно, — резко сказала она, отдёргивая руку, но не получилось — он держал крепко.

— Что, боишься? — усмехнулся Ждан, не отпуская. — Или я горячий, как железо?

— Просто не трогай, — выдохнула она, не поднимая взгляда.

Он не убрал руки, только держал ведро и смотрел на неё пристально, медленно.

— Люди говорят, ты от рук отвыкла, — сказал тихо. — Всё лечишь, всё одна. Не женское это.

— Я не для тебя работаю, — сказала Кира, крепко держа ведро.

— А для кого? Для старого Радко? Для тех баб, что за спиной плюются?

— Для живых, — глухо бросила она.

— Для живых, — повторил он, усмехаясь, — так живи. С мужиком.

Кира опустила глаза, чувствуя, как он не отпускает —