Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Это… — Балке снял очки и потер переносицу. — Это сильно, товарищ Леманский. Это похоже на графику Дюрера. Сурово и возвышенно. Но…

— Но? — Владимир повернулся к нему.

— Это реквием, — тихо сказал сценарист. — Это отпевание погибшего мира. Красивое, величественное, но отпевание. А нам нужен гимн. Нам нужна жизнь, которая побеждает смерть не только в музыке, но и в плоти. Где она? Где та, ради которой этот архитектор будет искать чертежи? Где та, ради которой стоит разбирать эти завалы?

Владимир кивнул. Балке, со своим партийным чутьем и немецкой педантичностью, попал в самую точку. У них была атмосфера, была фактура, был герой-отец в исполнении учителя Мюллера. Но у них не было сердца. Не было женщины.

— Мы искали, — подал голос Рогов с заднего ряда. — В картотеке студии полно актрис. Красивые, опытные. Марлен Дитрих отдыхает.

— Не то, — отрезал Владимир. — Я видел эти пробы. Они играют. Они пудрят носик, когда вокруг рушится мир. Мне не нужна актриса, которая изображает страдание, сидя в теплой гримерке. Мне нужны глаза, которые видели ад и не ослепли.

— И где же мы такую найдем? — буркнул Степан. — В консерватории?

— На улице, — Владимир встал и надел кепку. — Мы идем в город. Снимаем все, что видим. Ищем лицо.

Утро выдалось серым, с той особенной берлинской сыростью, которая проникает под одежду, как ледяная вода. Группа разделилась. Краус и Рогов остались на студии готовить павильон, а Владимир, Степан и верный Вернер, нагруженный кофрами с оптикой, отправились на «охоту».

Они приехали в район Веддинг. Здесь, среди бесконечных руин, кипела работа. Это был муравейник, где главными рабочими были женщины. Знаменитые Trümmerfrauen — «женщины руин».

Владимир остановился у края котлована. Зрелище было гипнотическим. Длинная живая цепочка, состоящая из женщин всех возрастов — от совсем юных девушек до сгорбленных старух, — передавала из рук в руки кирпичи. Они брали кирпич, сбивали с него старый раствор специальным молотком и передавали дальше.

Тук-тук-тук. Этот ритм перекрывал шум города.

— Снимай, — шепнул Владимир Степану. — Снимай руки. Снимай, как они поправляют платки.

Степан вскинул камеру. «Аррифлекс» тихо зажужжал.

Владимир смотрел не в видоискатель, а поверх него. Он искал Ее. Взгляд скользил по лицам. Усталость. Покорность. Боль. Сосредоточенность.

Вот полная женщина в пальто, перехваченном веревкой, смеется над чем-то, показывая щербатый рот. Живо, но слишком бытово.

Вот девушка с тонкими чертами лица, похожая на фарфоровую куклу, которую уронили в грязь. Слишком хрупкая. Она сломается к середине фильма.

— Смотри, Володя, — толкнул его Степан.

В стороне от основной группы, у полуразрушенной стены, стояла женщина. Она на минуту остановилась, чтобы перевести дух. Она сняла грубую брезентовую рукавицу и тыльной стороной ладони убрала выбившуюся прядь волос со лба. Потом достала из кармана маленький осколок зеркала и посмотрела на себя. В этом жесте не было кокетства. В нем было достоинство. Она проверяла, осталась ли она собой.

Владимир не видел её лица толком, только профиль — резкий, четкий, как на камее. На ней было мужское пальто с чужого плеча, великоватое ей на два размера, но она носила его с королевской осанкой.

— Кажется, есть контакт, — прошептал Владимир. — Вернер, давай длиннофокусный.

Вернер, который стоял чуть поодаль, охраняя кофры, начал возиться с замками. Степан, не прекращая снимать, сделал шаг назад, чтобы сменить точку.

И в этот момент случилось непредвиденное.

Словно из-под земли, из какой-то щели в фундаменте, вынырнула маленькая, юркая тень. Мальчишка лет двенадцати, в рваной кепке и куртке, похожей на лохмотья, метнулся к оставленным на секунду кофрам.

Его движения были отточены годами выживания. Рывок, хват, рывок. Он схватил кожаный тубус — тот самый, в котором лежал любимый «Планар» Степана, объектив, который «рисовал как акварель».

— Эй! — крикнул Вернер, но было поздно.

Мальчишка, прижимая добычу к груди, уже несся прочь, перепрыгивая через кучи мусора с ловкостью дикой кошки.

— Стой, гад! — заорал Степан.

Он бросил камеру Владимиру — тот едва успел перехватить дорогой аппарат — и рванул следом. В тяжелых сапогах, в ватнике, Степан бежал удивительно быстро. В нем проснулась ярость фронтового разведчика.

— Вернер, за ним! — крикнул Владимир, аккуратно опуская камеру в кофр, и тоже побежал.

Погоня была короткой, но бурной. Мальчишка знал эти руины как свои пять пальцев. Он нырял в проломы, скатывался по осыпям, пролезал под колючей проволокой. Степан, рыча от натуги, ломился за ним напролом, как танк Т-34 через мелколесье.

Они выскочили к входу в метро. Станция «Гезундбруннен». Черный зев подземки дышал теплым, спертым воздухом. Мальчишка, не оглядываясь, нырнул вниз по ступеням.

Степан влетел следом, поскользнулся на какой-то грязи, едва не упал, но удержался, хватаясь за перила. Владимир и Вернер отстали метров на двадцать.

Внизу, на платформе, царил полумрак. Станция была превращена в огромную коммуналку. Здесь жили люди, потерявшие дом. Вдоль стен стояли кровати, горели керосинки, пахло вареной капустой, немытыми телами и карболкой.

Мальчишка петлял между лежбищами, расталкивая недовольных жильцов. Степан настигал. В конце платформы был тупик — завал, перекрывший тоннель. Бежать было некуда.

Пацан развернулся, прижавшись спиной к груде бетона. Он тяжело дышал, глаза его горели загнанным огнем, но тубус с объективом он не выпускал.

— Отдай, — прохрипел Степан, надвигаясь на него. — Отдай по-хорошему, волчонок, а то уши оторву.

Мальчишка оскалился и выхватил из кармана что-то блестящее. Заточенная отвертка.

— *Weg!* — визгнул он. — Уходи!

Степан даже не остановился. Он прошел войну, его пугали вещами пострашнее отвертки. Он сделал выпад, перехватил руку мальчишки, выкрутил её. Отвертка звякнула об пол. Мальчишка взвыл, но добычу другой рукой держал крепко.

— Отпусти его! — раздался звонкий, резкий голос.

Из темноты, из-за какой-то ширмы, вышла женщина. Та самая. В мужском пальто.

Она не бросилась на Степана с кулаками. Она просто встала между ним и мальчишкой. Встала так, как встают перед расстрельной командой — прямо, глядя в глаза.

— Отпусти ребенка, русский, — сказала она.

Владимир замер. Она говорила по-русски. Чисто, почти без акцента, только