Режиссер из 45 III - Сим Симович

Она посмотрела на него, и впервые за все время уголки её губ дрогнули в слабой, неуверенной улыбке.

— Значит, Ганс будет сыт?

— И Ганс, и вы. И мы все будем сыты. Не только хлебом.

В этот момент в павильон вошел Балке. Он остановился, глядя на женщину, сидящую в круге света. Он был старым кинематографистом, он видел тысячи лиц. Но сейчас он снял шляпу.

— Кто эта фрау? — спросил он шепотом у Рогова.

— Это наша героиня, Эрих, — ответил Рогов, протягивая ему фляжку, потому что момент требовал чего-то крепкого. — Её зовут Хильда. И, кажется, мы только что нашли душу Берлина.

Вечер на вилле в тот день был особенным. Владимир не мог уснуть. Он сидел у своей зеленой лампы, перебирая раскадровки. Теперь, когда он знал лицо Хильды, все сцены в голове перестраивались.

Он видел её на балконе рядом с Мюллером. Видел её в кирхе, слушающую рояль. Видел её идущей сквозь пар на вокзале.

Он достал лист бумаги.

*'Здравствуй, Аля.

Сегодня я нашел Её. Не пугайся, я не влюбился. Точнее, влюбился, но как художник. Её зовут Хильда. Она пыталась прогнать нас отверткой, защищая мальчишку-воришку. В ней столько силы, Аля! Столько надлома и столько света. Ты бы захотела её нарисовать. У нее лицо времени.

Мы спасли её из подземелья, а она спасла наш фильм. Теперь у нашей симфонии есть солистка.

Степан ворчит, что у него украли объектив, но сам смотрит на неё как на икону. Рогов кормит её сына шоколадом. Мы становимся странной семьей, Аля. Русские, немцы, евреи, бывшие враги, будущие друзья.

И знаешь, мне кажется, Альберт из будущего был бы доволен. Мы не меняем историю глобально, мы не предотвращаем войны. Но мы меняем её в сердцах. А это, может быть, важнее'.*

Он погасил лампу. В темноте комнаты еще долго плавали зеленые круги, похожие на глаза Хильды, в которых отражался свет надежды.

Глава 8

Анхальтер-банхоф, который берлинцы когда-то с гордостью именовали «Воротами на юг», теперь напоминал скелет исполинского доисторического зверя, выброшенного штормом войны на безжизненный берег. Его знаменитый кирпичный портал все еще возвышался над морем руин, сохраняя остатки имперского величия, но за ним, там, где раньше звенел хрусталь в ресторанах и стучали колеса экспрессов на Рим и Вену, теперь простиралось поле битого кирпича, ржавого железа и дикого кустарника, уже начавшего тихую оккупацию мертвого пространства. Крыша дебаркадера исчезла, и низкие, свинцовые январские облака служили единственным потолком для этого храма транспорта.

Рогов привез группу не к главному входу, а к боковым путям, уходящим в сторону чудом уцелевших ремонтных депо. Здесь, среди закопченных стен и гор угольного шлака, жизнь теплилась чуть активнее. Пахло мазутом, мокрой сталью и тем особым, едким, но странно уютным дымом, который невозможно спутать ни с чем — дыханием паровозной топки.

— Ну, готовьтесь, — пробасил продюсер, глуша мотор «Виллиса». — Сейчас вы увидите моего «Левиафана».

Они выбрались из машины. Под ногами хрустел угольный гравий. Ветер здесь гулял свободно, завывая в пустых оконных проемах пакгаузов. Владимир поплотнее запахнул воротник пальто, спасаясь от сырости. Степан, шагавший рядом, деловито похлопывал себя по карманам, проверяя наличие экспонометра. С ними была и Хильда с маленьким Гансом. Мальчик смотрел по сторонам широко раскрытыми глазами, вцепившись в руку матери так крепко, что костяшки его пальцев побелели.

В глубине депо, в полумраке огромного ангара, что-то тяжело, ритмично вздыхало. Пшшш… Пшшш… Звук был живым, утробным.

Когда глаза привыкли к темноте после уличного света, Леманский замер. Перед ними возвышалась гора черного металла. Это был паровоз серии 52, знаменитый «Кригслок» — военный локомотив. Машина, созданная для войны, упрощенная до предела, надежная, как молоток, и мощная, как танк. Он стоял на смотровой яме, окутанный клубами пара, которые вырывались из-под колес и поднимались к дырявой крыше, где их пронзали косые, пыльные лучи света.

— Матерь божья, — выдохнул Степан. — Вот это зверь.

Рядом с гигантом, протирая ветошью блестящие шатуны, суетился маленький сухонький старичок в замасленном комбинезоне и фуражке с кокардой железнодорожника. Увидев гостей, он вытянулся в струнку и приложил руку к козырьку.

— Герр Шульц, — представил его Рогов. — Главный хранитель зверя. Говорит, что этот паровоз — единственный, кто пережил бомбежку в этом депо без единой царапины. Заговоренный.

Режиссёр подошел ближе. Паровоз излучал жар, который чувствовался даже на расстоянии метра. Огромные красные колеса были выше человеческого роста. Черный бок лоснился от масла. На дымовой коробке спереди угадывалось светлое пятно — след от сбитого имперского орла.

— Добрый день, герр Шульц, — сказал Владимир по-немецки. — Машина на ходу?

Старик погладил стальной шатун с такой нежностью, с какой гладят любимую собаку или внука.

— Она не просто на ходу, герр офицер. Она поет. Котел держит давление идеально. Топка чистая. Мы с ней прошли от Варшавы до Рейна. Она устала, но она жива.

Леманский коснулся рукой холодного металла тендера. Он почувствовал мелкую вибрацию. Машина дышала.

— Нам нужно, чтобы она не просто ехала, — произнес он, оборачиваясь к оператору. — Нам нужно, чтобы она плакала паром. Степа, посмотри на фактуру. Видишь, как свет играет на заклепках?

Степан уже лазил вокруг паровоза, приседая, заглядывая под колеса, ища ракурсы. Ганс, забыв про страх, отпустил руку матери и подошел к оператору.

— Дядя Степан, — спросил он робко, — а почему он такой черный?

Степан, не оборачиваясь, буркнул:

— Потому что он работает, пацан. Работяги всегда чумазые. Держи, — он сунул мальчишке чистую ветошь. — Протри вон ту линзу на запасной камере. Только не дыши на нее, а то запотеет. И не три сильно, не пол натирай. Нежно.

Ганс просиял. Он бережно взял тряпку и начал тереть объектив. Хильда смотрела на сына с удивлением и слабой улыбкой. Впервые за долгое время её ребенок был занят чем-то, кроме поиска еды или укрытия от бомбежек.

— Фактура бешеная, Володя, — доложил Степан. — Черный лак и белый пар. Контраст будет — закачаешься. Если мы подсветим этот пар сзади контровым… — он