Режиссер из 45 III - Сим Симович

Степан от неожиданности ослабил хватку. Мальчишка тут же юркнул за спину своей защитницы, выглядывая оттуда как зверек из норы.

— Он вор, — сказал Степан, указывая на тубус. — Он украл государственное имущество. Оптику. Знаешь, сколько она стоит? Больше, чем вся эта станция.

— Он не вор, — спокойно ответила женщина. Её глаза, темные, глубокие, смотрели на Степана с ледяным спокойствием. — Он голоден. Он не ел два дня. Для вас это стекляшка, а для него — шанс выменять буханку хлеба и банку тушенки.

— Это не стекляшка! — возмутился Степан. — Это «Цейсс»! Это искусство!

— Искусство? — она усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Какое искусство? Снимать наши раны? Любоваться тем, как мы ползаем в грязи? Убирайтесь отсюда. Забирайте свою игрушку и уходите.

Она вырвала тубус из рук мальчика и швырнула его Степану. Тот поймал его на лету, машинально проверил целостность.

Владимир подошел ближе. Теперь он видел её лицо. Ей было около тридцати. Высокие скулы, обтянутые бледной кожей. Темные круги под глазами, которые делали взгляд еще глубже. Красивая. Трагичной, изломанной красотой, какая бывает у статуй, упавших с пьедестала, но не разбившихся.

— Откуда вы знаете русский? — спросил он тихо.

Она перевела взгляд на него. В этом взгляде было презрение, смешанное с усталостью.

— Я училась в Ленинграде. До войны. Мой отец был инженером, работал по обмену. Довольны? А теперь уходите. Здесь не зоопарк.

Владимир покачал головой.

— Мы не уйдем.

— Что? — её брови сошлись на переносице. — Вызовете патруль? Арестуете ребенка? Валяйте. Это так по-мужски.

— Нет, — Владимир улыбнулся. — Я хочу предложить работу. Вам. И ему.

Женщина посмотрела на него как на сумасшедшего.

— Работу? Таскать кирпичи я могу и без вашей помощи.

— Не кирпичи. Я режиссер. Я снимаю фильм. И мне нужна… мне нужны именно вы. Ваше лицо. Ваш голос. Ваша ярость.

В подземке повисла тишина. Где-то капала вода. Жители станции начали выбираться из своих углов, прислушиваясь к странному разговору.

— Кино… — она произнесла это слово с отвращением. — Вы предлагаете мне кривляться перед камерой, пока люди умирают от тифа?

— Я предлагаю вам рассказать правду, — твердо сказал Владимир. — Рассказать о том, как вы защищали этого мальчика. О том, почему вы не сломались. Я не могу накормить весь Берлин, фрау… как вас зовут?

— Хильда, — неохотно ответила она.

— Я не могу накормить всех, Хильда. Но я могу дать работу вам и Петеру. Настоящий паек. Карточки первой категории. Деньги. Хлеб, масло, мясо. Каждый день.

При слове «мясо» мальчишка за её спиной сглотнул. Хильда это почувствовала. Её плечи дрогнули. Броня дала трещину.

— Вы не врете? — спросила она глухо.

— Русские офицеры не врут, — вмешался Степан, который уже отошел от гнева и теперь смотрел на женщину с невольным уважением. — Володя слово держит. Если сказал — накормит, значит, накормит. А пацана твоего я… ну, в помощники возьму. Кабели таскать. Если воровать перестанет.

Хильда долго смотрела на них. Потом оглянулась на мальчика, на убогое жилище из тряпок и коробок.

— Хорошо, — сказала она. — Ради Ганса. Его зовут Ганс, а не Петер. Но если вы попытаетесь… если это какая-то грязная шутка…

— Никаких шуток, — Владимир протянул ей руку. — Идемте. Машина ждет наверху.

Поездка на студию прошла в молчании. Хильда сидела на заднем сиденье «Опеля», обняв Ганса, словно боялась, что его отнимут. Она смотрела в окно на руины, и Владимир видел в зеркале заднего вида её профиль. Это было лицо Мадонны, прошедшей через бомбежку.

На студии их появление вызвало фурор. Грязные, в старой одежде, они выглядели инопланетянами среди декораций и софитов. Но Рогов, умница Рогов, все понял без слов. Он не стал задавать вопросов, а просто принес два горячих обеда из столовой. Суп, каша с тушенкой, чай с сахаром.

Ганс ел жадно, давясь, стуча ложкой. Хильда ела медленно, с достоинством, хотя Владимир видел, как дрожат её руки. Она заставляла себя не спешить, сохраняя остатки гордости.

— Теперь пробы, — сказал Владимир, когда тарелки опустели.

— Мне нужно переодеться? — спросила Хильда, оглядывая свое пальто. — Накраситься?

— Нет. Ничего не надо. Только умойтесь. Марта, дай ей чистую воду и полотенце. И никакого грима. Слышите? Ни грамма пудры.

Через десять минут она сидела в павильоне. На высоком табурете, посреди огромного пустого пространства.

— Краус, свет! — скомандовал Владимир. — Один источник. Боковой. Жесткий. Остальное в тень.

Вспыхнул софит. Луч прорезал темноту, выхватив лицо Хильды из мрака.

Она зажмурилась, потом открыла глаза. И посмотрела прямо в объектив камеры, за которой стоял Степан.

В этом взгляде не было страха. Не было кокетства. В нем была бездна. История женщины, которая потеряла все, но сохранила кого-то, кого можно защищать.

— Что мне делать? — спросила она. Голос её эхом разлетелся по павильону.

— Ничего, — ответил Владимир из темноты. — Просто молчи. Думай о Гансе. Думай о том, что завтра будет хлеб. Думай о Ленинграде. О том, что ты хочешь сказать Богу, если он есть.

Камера зажужжала. Степан медленно наводил фокус. Он видел в матовом стекле видоискателя, как свет играет в её волосах, как тень лежит на скуле, как пульсирует жилка на шее.

Это была не игра. Это была исповедь без слов. Её лицо менялось. От жесткости к боли, от боли к надежде, от надежды к какой-то светлой печали.

Степан оторвался от окуляра.

— Володя, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Пленка плавится. У нее глаза как два омута. Я тону.

Владимир подошел к ней.

— Стоп. Снято.

Хильда словно очнулась от гипноза. Она поежилась, обхватив себя руками за плечи. Свет софита погас, вернув павильону уютный полумрак.

— Я… я подошла? — спросила она тихо.

Владимир взял стул, сел напротив неё. Взял её руки в свои. Они были холодными и шершавыми от работы с кирпичом.

— Хильда, вы