Рассказы 32. Ложный след - Анна Шикова

Заместитель ждал.

– Что скажите, Константин Петрович?

– Как я и говорил. Он подходит. Из всех, кого мы протащили через тренажер, Игорь и девчонка из второй команды ― лучшие кандидаты. Оба умные, живут в своих идеалах. При этом легко программируются, когда речь заходит о справедливости, насилии над слабыми и прочем. Через полгода начнем тренировки, а дальше ― забросим в эту странно быстро развивающуюся контору. Я пока проработаю легенду. Уверен, они будут хорошими кротами. Ну, а к тому времени, как спалятся, найдем других.

Михаил Ковба

Отстойник

Я никогда не смогу привыкнуть к здешнему небу: оно очень низкое, глянцевое и желтовато-зеленое, как оксид вольфрама. Тут нет ни солнца, ни луны и ни единого облака. На глянцевой поверхности небесной мембраны растут и наливаются синюшным блеском грыжи инфильтрационных пузырей. Один свисает прямо над нами, готовый вот-вот лопнуть. Мы с Люськой забрались на самый край пустыни, где нет ничего, кроме бесконечной гряды шлаковых отвалов, чтобы собрать его урожай.

– Смотри! ― кричит Люська и демонстрирует причудливое сооружение из серого песка: крепостные стены окружают высокую башню, на вершине которой восседает ее любимый тряпичный осьминог.

– Молодец, ― хвалю я, и Люська хохочет в ответ.

Ее голубые глаза слезятся от пыли, а веснушчатое лицо такое чумазое, что напоминает маску. На вид девочке около восьми, но она до сих пор не научилась складывать длинные предложения.

Вдруг Люська замирает и вытягивает шею, будто принюхивается. Хватает осьминога и устремляется наверх по пологому склону. Я спешу за ней. Ступни увязают в осыпающемся песке.

Пузырь на небе лопается с сухим треском, и изнутри вырывается пепельное облако. Оно медленно спускается вниз, и если мы поспешим, то окажемся рядом, когда оно коснется шлаковых дюн. Дыра в небесной мембране медленно затягивается, и сквозь истончившуюся пленку разрыва можно разглядеть золотые башни верхнего города.

Люська бежит впереди и все время оглядывается: поспеваю ли я. Она довольная, как спаниель на охоте: мол, смотри, как я ловко веду тебя к нужному месту!

Облако инфильтрата оседает на землю и растекается липкой лепешкой. Сейчас оно напоминает бурую комковатую кашу, и если быстро не разворошить эти комки, то через пару минут те застынут и превратятся в твердые булыжники.

Люська надевает перчатки и копается в жиже, а я ковыряюсь длинной палкой с крюком на конце. Комки в последнее время мелкие, и добычи все меньше. Люди так и вовсе не попадались внутри уже пару лет.

Мы извлекаем ламповый телевизор с дырой вместо кинескопа, банку наполовину заплесневевшего варенья и целый мешок гречки.

– Вкуснотища! ― Люська залезает рукой в банку и черпает со дна.

Протягивает сложенную ковшиком ладонь мне, но я такое переварить не смогу. Варенье пахнет прелыми яблоками, оно рыжее и комковатое, как хлорид железа. Люська пожимает плечами и принимается облизывать пальцы. Она родилась здесь, в нижнем мире, и поэтому ей не страшна никакая отрава.

Я перебираю гречку, и та почти нормальная. Чуть лежалая, с камушками внутри, но вполне съедобная. Рот наполняется слюной, в желудке урчит.

Извлекаю из телевизора неповрежденные детали. Все маркировки транзисторов знакомы: я работал с такими же. Недалеко же ушел прогресс за те пятнадцать лет, что я не был наверху.

Мы складываем добычу в мешок, и я прячу его в складках объемного балахона. Время отправляться домой. Люська прижимает к груди игрушечного осьминога, а стеклянную банку складывает в рюкзачок. Я опираюсь на палку с крюком как на посох.

Дюны провожают нас шепотом шлакового песка.

Слишком пыльно, и мы почти не разговариваем. Глаза режет, в носу дерет, и я то и дело сплевываю липкие комки слюны.

Пустынный пейзаж постепенно сменяется скудной растительностью: корявые деревья тянут плешивые ветки к небу, жесткие пучки травы пробиваются сквозь глинистую почву. Когда небо становится золотисто-фиолетовым, мы останавливаемся на ночлег. Я развожу огонь, и приятное тепло размягчает уставшие ноги. Люська строит вокруг себя прямоугольник стен из бурой земли и ложится внутрь, словно в гроб. Я так и не смог отучить ее от этой привычки.

Когда я встретил Люську, та жила в картонной коробке. Внутри было так тесно, что ей приходилось спать, подтянув ноги к груди. Худющая, в одной вытянутой майке поверх голого тела, с грязными корками на ободранных локтях и коленках, она глядела на меня голодными глазами. Ей было года три, не больше, и она оказалась первым ребенком, которого я встретил здесь, внизу. Я забрал ее с собой.

Сейчас Люська вытянулась, окрепла. Иногда она меня пугает, но в ней нет диких замашек тех, кто просочился вместе с инфильтратом из верхнего мира. Люська ― другая. Иногда мне кажется, что она не совсем человек. Правда, еще вопрос, человек ли я сам.

– Сказку! ― требует Люська, и я любуюсь ее заострившимся в теплом свете костра лицом.

– Снова про верхний город? ― спрашиваю я.

Девочка кивает и прижимается ко мне. Устраиваюсь поудобнее.

– В верхнем городе все не так, как у нас, ― начинаю я. ― Там есть солнце ― теплый светящийся шар посреди голубого неба. Там бывает зима ― это когда вокруг все становится белым и холодным. Там много людей, и они все ладят между собой. Так вот, жил-был в этом городе серый человек. Не хороший и не плохой, а самый обыкновенный. И казалось ему, что все вокруг в мире тоже слишком обыкновенное: дома, еда, другие люди. Работал этот человек в высоком доме, выше неба. Звенел склянками, смешивал растворы, нагревал, настаивал. Однажды человеку захотелось, чтобы все вокруг стало золотым. И тогда он придумал волшебный прибор, что-то вроде многослойного решета: сначала сетка крупная, а потом все мельче и мельче. «Я тоже хочу стать золотым», ― решил он, лег на верхнюю сетку и подождал, когда из него вытечет вся грязь, и останется только позолоченное тело. Ходит он теперь по золотой земле между высоких башен и скрипит металлическими суставами. А если кто-то внизу плохо себя ведет, то смотрит сквозь небо и разглаживает пузыри, чтобы ничего сюда не просочилось.

Я замечаю, что Люська уже сопит, и умолкаю. Вскоре тяжелый сон сваливает и меня. Мне снится, что я падаю в бесконечную пропасть. Знаю, что вокруг ― кошмар, но не могу проснуться.

Мы просыпаемся ранним утром, завтракаем отваренной гречкой и снова пускаемся в путь. Здесь есть уже что-то вроде дороги: широкая, расчищенная тропа, разбитая колесами телег. Если мы замечаем