Лекс. Книга 1 - Евгений Нетт

фоне массы революций и свержений правительств: слишком поздно сильные мира сего спохватились, попытавшись отнять у народа ушедшие в массы инструменты, которые так легко оказалось использовать в качестве оружия.

Сорок два года назад — наступление затишья во всём мире, лишившемся всех прежних полюсов силы. На удивление, череда войн, раскалывающих государства, не поставила на человечестве крест. Даже наоборот: старая-новая концепция «феодализма», ставшая самой распространённой формой общемирового порядка, стабилизировала ситуацию.

С той даты и до сих пор тянется «золотой век» человечества, обеспеченный эрикс-искусствами и тем, что противостояния из открытых масштабных конфликтов ушли в плоскость подковерных интриг и локальных операций. Что логично: особо не повоюешь, когда один-единственный человек, у которого война отняла всё, может, при должном везении и старании, устроить большой бада-бум в твоей столице.

И ему для этого даже не потребуется ничего сверхъестественного, если опираться на мой опыт использования катализатора.

Вопросики касательно того, как всё это держалось в равновесии так долго у меня имелись, но ответы на них вряд ли содержались в открытых источниках. Как и везде, нужно было читать между строк…

Между строк, к которым у меня пока не было доступа.

«Но одно ясно точно: „классический“ прогресс встал на месте, и виной тому эрикс-искусства. Катализаторы становятся совершеннее и доступнее, люди закономерно концентрируются на доступной всем и каждому силе…» — подвёл я итог этого экспресс-размышления по теме.

Привычные мне вещи вроде ядерного оружия, или «обычного» межконтинентального баллистического тут отсутствовали, что не могло не радовать — одним сверхфактором риска меньше. Авиация… дирижабли, ага. Самолёты существовали, но в мизерном количестве по причинам, которые я пока не мог понять. Транспортное сообщение осуществлялось поездами, на полу-механических конных повозках и верхом, а население…

«Твою-то матушку, Лександр. Что у тебя за мир-то такой?».

Я долго изучал графики и таблицы, и никак не мог понять, почему население на этой планете было кратно меньше привычного мне. Вместо девяти миллиардов — восемьсот миллионов с небольшим на весь шарик. И данные в сети показывали, что тут не случалось никаких катаклизмов, которые могли бы к такому привести.

Так просто было всегда, и местных сие ничуть не волновало. Оно и логично: с чего бы, если это норма? Это же не перенаселение, сулящее цивилизации вымирание, а наоборот.

«Выводы? А нет их. Нужно углубляться в историю, чтобы понять хоть что-то. И снова я откладываю нечто важное на потом. Проклятье…».

Взяв из тарелки на краю стола яблоко, я надкусил его, откинувшись на спинку кресла.

Глаза слипались, мысли еле ворочались — налицо было утомление, игнорировать которое было чревато.

Это не моё тело, тренированное для «забегов» длиной в трое суток ради экспериментов и магии. Вдобавок оно ещё и измучено запоями, отсутствием нормальной еды и Боги ведают, чем ещё. Хоть следов уколов и прочей пакости я не обнаружил, но этим ведь все «прелести» деструктивного поведения не ограничиваются.

«А накопительный эффект делает нехорошо даже из-за мелочей. Нужно отдохнуть. Будильник… Да, браслет и это может. Но спать с ним на руке, конечно, тот ещё мазохизм».

Вздохнув, я выключил компьютер, предварительно установив пароль. Перешёл в свою спальню, уже вычищенную до блеска — тут даже пахло теперь приятной свежестью, а не алкоголем и чужим потом.

Щёлкнул замком на двери, поставил будильник на раннее утро и, раздевшись, рухнул на диван. Голова утонула в подушке, которая, впрочем, не компенсировала почти каменную твёрдость лежбища, явно предназначенного для иного рода ночных дел.

«Интересно, Лександр принципиально спал на диване, или у него есть вторая спальня с нормальной кроватью? Хотя теперь-то что, всё равно скоро уезжать в академию».

И это была последняя мысль перед тем, как ко мне пришёл сон — глубокий, без сновидений, такой, какой бывает только после полного изнеможения…

[Интерлюдия 1]

Кабинет графа Альберта Лазаря тонул в полумраке.

Тяжёлые шторы были задёрнуты, а лицо хозяина, — усталое, с глубокими тенями под глазами, — выхватывал из темноты только свет настенных ламп. На столе, среди аккуратных стопок бумаг, светился экран планшета.

Изображение на него транслировалось с трёх скрытых камер — двух в кабинете сына, и одной в его спальне.

Присмотр за Лександром стал необходимостью ещё три года назад — пропащий отпрыск в тот период целенаправленно погружался всё глубже на дно, демонстрируя ужасающие тенденции, и Альберт вынужденно отдал распоряжение об установке камер. К вящему облегчению графа, худший сценарий так и не случился.

Состояние сына нормализовалось, а необходимость в использовании системы слежения пропала.

Камерами никто не пользовался… до этого дня, когда мужчина, проведя с изменившимся отпрыском короткую, но содержательную беседу, решил задействовать старый инструмент.

Слишком уж его удивила столь резкая перемена: Лександр из раздолбая, который раз за разом обещал исправиться, лишь бы кто-то оплатил счета, за одну ночь превратился в способного неплохо себя контролировать и стойко держаться в разговоре с ним юношу.

А ведь раньше — дрожал, как осиновый лист, стоило только повысить голос.

Вдобавок события с Фёрцем, очередной нелепой «приманкой», позволяющей молодёжи почувствовать ту самую, тёмную сторону власти над слугами, показали, что изменения укоренились в сыне, и недавний разговор не был просто умелой актёрской игрой.

А так как в чудеса граф не верил, то, проверяя записи с камер, закономерно ожидал увидеть что угодно: «советчиков» Лександра, которых прошляпила охрана, или плетущих интриги родичей, решивших напоследок воспользоваться братом или племянником со своими, пока что неизвестными целями.

Но вместо этого он наткнулся на нечто иное.

Сначала Альберт подумал, что Лекс просто балуется. Что парень решил вспомнить молодость, покрутив в воздухе пару «учебных» кубов — ничего удивительного. Детские фокусы — не тот уровень, с которым можно было рассчитывать поступить в академию.

Но следом началось то, от чего у графа пересохло в горле.

Десять светлячков, кружащихся в затейливом танце без какого-либо видимого напряжения на лице беспросветно пившего последние два года Лександра.

Дальше — больше.

Материальный куб, меняющийся, сжимающийся и растягивающийся — быстро, чётко, без пауз, без заминок, без попыток сконцентрироваться. Вроде бы незатейливые эксперименты, но вот уровень контроля и скорости для жалкой бытовой игрушки на запястье сына был каким-то невероятным.

Словно Лександр не создавал образ заново раз за разом, меняя техники на подходящие, а просто говорил железу: делай так, как я хочу. И оно слушалось.

Когда помещение заполнилось массивными, занявшими всё пространство кубами, Альберт Лазарь вцепился в подлокотники кресла. Кубы явно перекрывали обзор самому их творцу, но самые удалённые образы не рассыпались и держались так, словно Лександр