Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

— Вот как?

— Регулировочное кольцо, которое вы провернули, должен быть связано с контурами съемки. Контуры я поправлю. Но прибор ваш снимает живого человека, а живой человек, побывавший в поле разлаженного иллюзорного прибора, может оставить в нем след. Такие вещи по железу не видны, тут нужен колдовской глаз. Ася у меня, как вы уже слышали, по колдовской части. Возьмем ее с собой, пусть посмотрит поле на месте.

Тишина в зале вышла превосходная. Ася посмотрела на меня так, будто я на ее глазах достал из рукава живого голубя. Поветский смотрел на меня с глубоким, вдумчивым уважением одного жулика к другому. А Сема у дверей медленно опустил ящик на пол.

— Петр Алексеевич, — начал он, — так ведь вы сами сказали, дело несложное.

— Несложное. Если след чистый, — со всей серьёзностью ответил я.

— А если не чистый?

— Тогда хорошо, что с нами будет колдунья.

— Ей лежать надо. Ездить ей рано.

— Сема, — сказала Ася голосом, от которого у меня на полке тихо звякнули склянки, — еще одно слово про «лежать», и лежать будешь ты.

Сема набычился и посмотрел на меня в последней надежде на союзника. Я стоял с прежним серьезным лицом. Тогда он выпрямился во весь свой рост, одернул рубаху и объявил:

— Тогда и я еду. Ящик тяжелый. Понесу.

Я вопросительно взглянул на Поветского: гость все-таки звал к себе одного мастера, а получал целую экспедицию. Поветский в ответ едва заметно развел ладони и прикрыл глаза, всей мимикой изобразив радушие до самых границ своей квартиры. Похоже, ему и самому было любопытно, чем это кончится.

— Собирайтесь, — сказал я. — Лавку закрываем.

Ася взлетела по лестнице за шубкой быстрее, чем я договорил. Сема пошел одеваться следом, тяжело и с достоинством.

[Милый, ты хоть сам-то запомни, что насочинял, а то ведь спросят.]

— Запомню, — сказал я вполголоса, надевая пальто. — Присмотри тут.

[Присмотрю. И за вами присмотрю. Такое представление без меня не обойдется.]

Через десять минут лавка была заперта, Хоня усажен на прилавок в караул, а мы вчетвером грузились в возок Поветского. Возок был хорош, на мягком ходу, но строили его в расчете на седоков обычного размера, а не на двух молодцов по семь пудов каждый.

Сема, твердо намеренный сесть между Асей и писателем, в дверях возка столкнулся с простой геометрией. Причем геометрия сработала максимально против Семы.

Поветский был настолько широк из-за возрастной грузности, что рядом с ним на сидении не помещался даже я и на узкое место, остающееся рядом с писателем, влезть смогла только Ася. Нам же с Семой досталось противоположное сиденье, причем, чтобы двое великанов не пихались коленями, Сема сел напротив Аси, а не напротив Поветского, на что, вероятно, рассчитывал, чтоб всю дорогу недовольно буравить его взглядом.

— Так что же новая книга? — начала Ася прежде, чем возок свернул с набережной. — Вы сказали, зима. А герои? Хоть намеком.

— Намеком: она старше его и не верит ему ни единому слову. Первые сто страниц права она.

— А потом?

— А потом за правоту приходится платить, как и всем нам.

— Ты же не читаешь давно, — не выдержал Сема. — Чего расспрашивать?

— Бросила, потому что в Лавку ушла с головой, — легко отозвалась Ася, даже не повернувшись к нему. — А теперь возьмусь снова. После сегодняшнего непременно возьмусь. И на чтения пойду. Вы ведь будете читать в Грозове?

— Весной собираюсь.

— Вот. Пойду и сяду в первый ряд.

Сема поглядел на нее, на писателя, на зимнюю улицу за окошком и «случайно» наступил Поветскому на ногу, за что Поветский извинился первым, после чего продолжил светскую беседу с Асей и все как-то стихло.

Я решил, что угли пора поворошить.

— Представляешь, Сема? — сказал я задумчиво, глядя в окошко. — Пятьдесят книг, и каждую читают миллионы женщин. Каких высот человек достиг своими руками и умом, а держится просто, запросто в лавку зашел, попросил помощи, а не поставил перед фактом. Уважаю таких. Бери пример!

[Ты ужасный человек, милый. Обожаю тебя.]

— Полно вам, — сказал Поветский, светясь.

— Отчего же полно. По работе и почет.

— Миллионы… — глухо сказал Сема, потемнев лицом, и стал смотреть в окошко на своей стороне. — Да что там эти миллионы…

Поветский, сидевший напротив меня, поймав момент, когда Ася тоже отвлеклась на вид за окном, подмигнул мне и показал большой палец.

За окошком тянулись знакомые кварталы: снег на карнизах да галки на трубах. Возок катил мягко, разговор Аси с писателем зажурчал себе дальше.

Жил Поветский в бельэтаже углового дома с кариатидами, и квартира его оказалась ровно такой, какую я успел себе представить по пальто и возку. Прихожая размером с нашу кухню, светлый паркет, высокие двери.

В гостиной, куда нас провели, тепло дышала изразцовая печь, у окна стоял громадный письменный стол под зеленым сукном, заваленный исписанной бумагой, и по возрасту этих завалов было видно, что прибираться в них хозяин не позволяет никому.

А по стенам, в рамах, висели театральные афиши с его фамилией, набранной крупнее названий. Богато тут было без крика: вещи стояли дорогие, но обжитые, каждой пользовались.

Ася вошла и пропала. Двинулась вдоль стен, от афиши к афише, беззвучно шевеля губами.

Сема вошел следом, и с ним в этой квартире случилось то, чего не сумели сделать ни перепалка, ни дорога. Он остановился у порога гостиной, огляделся, стянул шапку и остался стоять, комкая ее в руках. А потом сел на самый край предложенного кресла, боком, словно боялся его продавить.

Плечи его, всю дорогу разведенные в позе вызова, опустились и съехали вперед. Он посмотрел на стол, на афиши, на высокий потолок с лепниной, потом на Асю, замершую перед афишами, и больше уже никуда не смотрел, а изучал собственные руки с шапкой.

— Чаю согреть? — спросил хозяин, оглядывая гостей. — Прислуга у меня приходящая, но чайник я и сам поставлю.

— Благодарствуем, — сказал Сема таким тихим голосом, что я его едва узнал.

Судя по всему, парень наложил то, что видел, на мои слова в возке. Столичные афиши в рамах, бельэтаж с кариатидами, десятки книг на миллионные аудитории. Венчал это все сам хозяин всего этого, статный и знаменитый, умный, обходительный, не