Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

Вечером, когда зал был заперт, я поднялся в кабинет, сел за стол и выдвинул нижний ящик. Перо лежало там: в плоском футляре палисандрового дерева, который я купил по дешевке на барахолке, потому что он отлично под него подходил, а я не любил, когда вещи просто катаются в ящиках.

Перо было небольшое, из темного металла с сизым отливом, каким отливает старая оружейная сталь. Дорогое даже на вид, тяжелее, чем полагалось бы вещи такого размера.

Внутри стержня, вдоль всей его длины, лежала магическая структура такой плотности, что у меня по старой привычке зачесались руки взять монокуляр, хотя лупа тут была бы бессильна.

Линии шли слоями, слой поверх слоя, туго, как нити в хорошем канате, и среди этих слоев ровным холодным светом горели рабочие контуры. Я насчитал с ходу не меньше десятка крупных узлов и бросил считать: тут была работа на дни.

[Красивая вещь, милый. Злая и красивая. Мастер, который ее делал, свое ремесло любил. Видишь, как уложено? Ни одной линии впустую.]

— Вижу. — Я отложил монокль. — И есть красивая проблема.

Из того же ящика я достал конверт. В нем лежала записка: четвертушка плотной бумаги, исписанная крупным старательным почерком человека, который пишет редко и потому со всем прилежанием. «Я, Семен Петров, обязуюсь никому, никогда и никаким образом не раскрывать истинной сущности Лавки Чудес и того, что мне о ней станет известно».

Строчки эти до сих пор держали Сему за живое. Где-то в слоях пера с того дня тлел контур, привязанный к Семе надежнее всякой цепи.

[Да уж, поторопился ты тогда.]

— Мы с тобой Сему не знали. Да, он приехал с искренними словами, но кто мог поручиться, что, узнав про тебя, он не сбежит по направлению к первому же отделению МОЛОТа?

[Я не обвиняю. Просто говорю, что теперь надо думать, как с этим справляться.]

— Это понятно. Проблема в том, что он свое обещание, в отличие от Ольги, полностью исполнить никак не сможет и разорвет «контракт» Пера только его смерть. Но от Пера надо избавляться, тут Ольга тоже права. Не прятать глубже, выбрасывать, а уничтожать, чтобы искать стало нечего. Твоя маскировка хороша, но и она не непробиваема.

[А отдать его лично Жарову? Пришел, положил на стол, рассказал все как есть.]

— Думал. Нельзя, и по двум причинам сразу. Нить от Пера тянется к Ольге, и за такое ее из Палаты турнут на раз-два. К тому же кто знает, насколько бережно в МОЛОТе будут обращаться с самим Пером и обещанием Семы? Проверять я не хочу.

[Стало быть?]

— Стало быть, нужно изучить, как снять с Семы клятву в обход честного исполнения. А потом уже ломать Перо.

[Пойдем прямо сейчас в мастерскую. Я не смогу ждать до завтра, зная, что жизнь нашего мальчика под угрозой из-за этой штуки.]

— Сам о том же подумал.

Я перенес футляр в мастерскую, закрепил Перо в держателе на рабочем столе, мягкими зажимами, и следующие двое суток мы с Лавкой почти все свободное время тратили на чтение его контуров.

С технической точки зрения это был, пожалуй, самый сложный артефакт из всех, что я видел. Я сидел с моноклем и переносил на бумагу слой за слоем, узел за узлом, со всеми связями между ними.

К вечеру третьего дня стол был застелен листами, и на них Перо, наконец, лежало разобранным до последней жилы.

Вот только картина была неутешительная. Сердцем Пера был контур учета: он помнил всякое обязательство, когда-либо прошедшее через расщеп, и держал живую привязку к каждому должнику.

Сейчас привязка была одна, Семина, что уже радовало. Тянулась она из глубины стержня тонкой тугой нитью, различимой сквозь все слои. Вокруг контура учета, гроздью, сидели контуры интерпретации, что активировались непосредственно при написании чего-то Пером, а также контуры поражения, похожие на взведенный курок. И все это вместе питалось от собственного накопителя, спрятанного в утолщении стержня, маленького и очень мощного, заряженного на десятилетия вперед.

— Ну что, — сказал я на следующее утро, садясь к столу со свежей головой. — Начнем перебирать. Первое, что просится: контуры поражения. Если заглушить их, перекусить питание, то дальше Перо может негодовать от нарушения его клятв сколько угодно: бить ему станет нечем. Клятва останется висеть пустой формальностью.

[Просится, милый, но это худший вариант.]

— Обоснуй.

[Контуры спят, но они с подпиткой: накопитель держит их взведенными каждую секунду, я вижу, как по ним идет дежурная струйка. Начнешь пилить питание, струйка дрогнет. Как Перо отличает поломку от нарушения, не понять даже со всей раскладкой контуров. Если он интерпретирует этот сигнал как нарушение, то ударит оно прямо у тебя в зажимах по единственному должнику, который у него записан.]

Я отчеркнул на листе первую строчку. Спорить было не с чем.

[Хорошо. Тогда заходим с другой стороны. Не трогать оружие, обмануть учет. Всякое обязательство где-то в этом сердце имеет состояние: живое, исполненное, снятое. Ольгино вон исполнилось, и Перо ее отпустило само, без всяких мастеров. Подделать Семе «исполнено», и пусть железка сама разожмет зубы.]

— А что у него исполнять? Исполнение учитывает интерпретатор. Но в таком случае должна быть хотя бы мнимая возможность исполнить клятву. В семином случае по сути даже смерть — это не условие для исполнения, просто после его смерти сама связь с Пером прервется.

[В учете просто нет той графы, куда можно вписать свое «готово»… черт, и почему я тебя тогда не остановила? Он ведь мне сразу показался таким душкой!]

— Ну, видимо, недостаточно. Ладно, дальше. Прецедент Ольги. Формулировку можно править, дописав на листок новые слова. Возьмем Семину записку и допишем выход.

[Извини, милый, но тут ты сам себя в тупик поставил. На том клочке бумаги, на котором Сема писал свое обязательство, больше ничего не вставишь. И мы не знаем, как Перо воспримет вписывание дополнительных слов мелким шрифтом между строчками. И как минимум мы нашли в нем контуры, отвечающие за пресечение попыток жульничества, так что это все максимально рискованно.]

Я положил карандаш. За стеной, в зале, Ася обслуживала утреннего покупателя, и голос ее доходил сюда ровным домашним звуком, от которого думать было легче.

— Третий вариант в мусорку, — сказал я и отчеркнул. — Ладно. Заходим совсем