Хранитель подземелья - Сергей Восточный

согласие на обработку данных, согласие на медицинское наблюдение, отказ от претензий к системе в случае побочных эффектов. Ничего интересного. Но ближе к середине я наткнулся на пункт, который заставил меня перечитать текст дважды. Тот самый момент, про который упомянул адвокат.

«Пункт 47. Режим отдыха. Осуждённый имеет право на выход из капсулы один раз в семь календарных дней продолжительностью четыре часа для отдыха в рекреационной зоне. Один раз в тридцать календарных дней осуждённому предоставляется выход в реальность продолжительностью двадцать четыре часа для медицинского осмотра и прогулки под надзором сотрудников пенитенциарной системы».

Я выдохнул. Не так уж плохо. Раз в неделю — четыре часа нормальной жизни. Раз в месяц — целые сутки. Значит, я не буду полностью отрезан от мира. Единственное — очень странно что это условие стороны обвинителя. Судя по тому что я слышал, госпожа Оболонская меня ненавидит. О каком «раскаянии» может идти речь?

Я продолжил читать. Дальше шли пункты о поведении в виртуальной среде, о запрете на попытки взлома, о наказаниях за неподчинение надзирающим системам. Я читал внимательно, не пропуская ни строчки. Юрист нервничал, ёрзал на стуле, поглядывал на часы, но я не обращал внимания. Это моё время. Мои последние часы перед тем, как меня запрут.

В голове мелькнула мысль — а что будет, если я откажусь подписывать? Если я скажу, что не согласен? Меня никуда не поместят? Я останусь жить в камере?

Словно прочитав мои мысли, юрист произнёс:

— Сергей Викторович, если вы задумали затягивать время, отказываясь подписывать документы — это плохая идея. Поверьте, вы далеко не первый, кто решил так поступить. Всё кончится плачевно. Для вас.

Сделав вид, что я даже не думал о таком, я покачал головой. Взял ручку, которая лежала на столике, и, не глядя на юриста, поставил свою подпись на каждом листе.

— Назначенная дата вашего погружения — завтра, десять ноль-ноль, — юрист быстро собрал документы, сунул их в папку и направился к двери. — Хорошей вам ночи.

Последние слова его прозвучали как-то зловеще… Но я тогда не обратил на это внимания.

Бросив на меня прощальный взгляд, юрист вышел, больше не оборачиваясь. Дверь закрылась с тихим шипением. Я остался один.

Я откинулся на койку, уставился в серый потолок. Сорок лет. Мне казалось, что я уже смирился. Но сейчас, когда бумаги были подписаны, когда решение стало окончательным, на меня навалилось что-то тяжёлое, давящее. Я закрыл глаза и попытался представить, что меня ждёт. Боль? Страх? Тяжёлый изнурительный труд? Смерть? Всё это смешалось в голове, не давая покоя.

Через два часа в камеру заглянул надзиратель и сунул в окошко поднос. На подносе лежал брикет ужина. Я взял его, повертел в руках. Клубничный. Снова клубничный. Я усмехнулся. Даже здесь меня преследует этот вкус. Сжав зубы, я заставил себя съесть. Завтра нужны будут все силы.

Попытался спланировать свои действия… представить, что меня ждет… К сожалению ничего путного не придумывалось — информации было слишком мало. Я слышал, что для заключённых есть отдельные аккаунты со своими правилами. Наверняка там есть какие-то особенности, лазейки, баги, которые можно использовать. Но у меня не было доступа к форуму. Я никогда раньше не интересовался этой темой. Кто же знал, что сам окажусь по ту сторону?

Было уже поздно. Я улёгся на койку, подтянул колени к груди, пытаясь согреться. Холод пробирал даже через одеяло. Или это был не холод? Страх?

Я уже начал проваливаться в сон, когда в дверь глухо стукнули. Раз, потом ещё раз. Я вздрогнул, сел.

— Елагин, к тебе гости! — раздался голос надзирателя.

— Что? — непроизвольно вырвалось у меня. — Какие гости?

— Сейчас узнаешь.

Голос был знакомым. Слишком знакомым. Я узнал его в ту же секунду. Тот самый парень из метро. Один из тех, кто стоял тогда в полукруге, кто смеялся, когда девушку били. Сердце ухнуло вниз, забилось где-то в горле.

С тихим свистом стальная дверь отъехала в сторону.

В проёме стояли они.

Четверо. Те, кто был в переходе в то утро. Их лица я запомнил навсегда. Наглые ухмылки, глаза, в которых не было ничего человеческого. Они смотрели на меня, как волки на загнанного оленя.

За их спинами, чуть поодаль, стояла Оболонская. Мать того парня. Та самая, что в суде обещала мне ад. Она улыбалась. Спокойно, уверенно, как кошка, которая уже наступила лапой на мышиный хвост и теперь наслаждается моментом.

— У вас час, — хмуро произнёс надзиратель, отходя в сторону. — Камеры не работают. Постарайтесь его не прикончить, а то будут проблемы. Его завтра ещё в капсулу класть.

Он развернулся и ушёл. Дверь осталась открытой.

Оболонская сделала шаг вперёд, но не заходя в камеру. Её голос был тихим, почти ласковым:

— Я же обещала, что твои беды только начинаются. Помнишь?

Я молчал. Во рту пересохло, руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.

— У вас есть час, мальчики, — повторила она, оборачиваясь к своим. — Не торопитесь. Пусть он запомнит эту ночь.

Бросив взгляд на туалет, она сморщила носик, повернулась и, аккуратно пригладив юбку, уселась на тюремный стул. Приготовилась наблюдать. Четверо в кожаных куртках переглянулись, шагнули в камеру.

Я не успел ответить. Даже не успел подняться с койки.

Кулак одного из вошедших вошёл мне в живот — резко, точно, с оттяжкой. Воздух вышибло из груди, меня скрутило пополам, и я рухнул на пол, хватая ртом пустоту. Лёгкие горели, будто в них залили кипяток, а перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Это за Андрея, — произнёс он спокойно, разминая кисть. — За то, что ты сделал с ним, урод.

Второй удар пришёлся в спину, прямо в почку. Боль взорвалась где-то глубоко внутри, отдавая в поясницу, в живот, в пах. Я попытался свернуться клубком, защититься, но меня схватили за волосы и рванули вверх, заставляя встать на колени. Кожа на голове горела, я чувствовал, как волосы вырываются с корнем, но даже не мог закричать — воздуха всё ещё не было.

— Смотри на меня, — сказал тот, кто держал. Я узнал его. Он стоял тогда в полукруге, ухмылялся, когда девушка пыталась вырваться. — Смотри, герой. Ты же хотел спасать? Давай, спасай себя.

Он ударил меня по лицу — открытой ладонью, как бьют нашкодившего щенка. Голова мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь, смешиваясь со слюной. Я попытался поднять руки, чтобы защититься, но кто-то сзади схватил их и заломил за спину. Сустав хрустнул, прострелив предплечье острой иглой.

— Держите его крепче, — голос звучал откуда-то