15 жизней Этейн 2 - Ираида Мельникова

***

Детям приказали построиться отдельно от взрослых, сообщив, что мы пойдём в специальную баню. Матери, ещё на что-то надеясь, вцепились в малышей, отказываясь выпускать из рук особенно грудничков и маленьких, кто ещё не умел ходить. Всполохнулись истошные вопли, визг и стенания, в воздухе застыл звенящий душераздирающий вой, будто сама душа отказывалась верить и протестовала против такого немыслимого зверства нелюдей в форме со свастикой. Дети и матери кричали, плакали, взывали к жалости, но тщетно.

Фашисты не собирались ждать. Вырывали детей из рук матерей силой, а кто сопротивлялся, избивали прикладами, дабы причинить больше боли и увечий, или убивали.

Мама крикнула на прощание: «Доченька, береги сестрёнку, не потеряй её».

А я крепко вцепилась в сестру. Мне было очень тяжело её держать, но я крепилась, терпела. Ведь если я её выпущу из рук, то могу и потерять в этой неразберихе.

Взрослых построили в колонну и увели, и маму я никогда больше не увидела. Мне потом рассказали, что наших мам убили и сожгли в печке с огромной страшной трубой.

А нам, детям, приказали полностью раздеться. На улице зима, мороз и ледяной ветер, но, стуча зубами от холода и страха, мы скинули с себя одежду в надежде, что придём в тёплую баню и согреемся.

Голые, замёрзшие, мы вошли в барак-баню. Там было очень холодно, вода в больших чанах была жутко ледяная с плавающими в ней ледышками.

Громкими окриками и угрозами нам приказали мыться холодной водой. Дети плакали, отказывались, но кулаки и плётки знали своё дело. Мы кое-как помылись, поливая друг друга морозильной водой, затем нас обсыпали противным едким порошком и приказали снова одеться и построиться.

Так, еле передвигая задеревеневшими от холода ногами, мы добрались до детского барака. Внутри огромного помещения на трёхъярусных нарах лежали и сидели, прижимаясь друг к другу, дети разных возрастов – от грудничков до 10-12 лет. Старшие выполняли роль нянек у самых маленьких. И ни одного взрослого.

Больше всего меня удивила тишина. Никто не разговаривал и не плакал. Только лихорадочно блестевшие детские глазёнки были устремлены на нас, вновь прибывших детей. Нам приказали найти место на нарах и не торчать у входа. Да мы и сами мечтали, наконец, где-нибудь пристроиться, чем-нибудь укрыться, прижаться друг к другу замёрзшими маленькими телами и попытаться кое-как согреться.

И снова в нашем детском бараке главенствовала тишина. Дети сидели, как мышки, боялись обнаружить себя, поэтому и не плакали, даже если от голода не было силёнок, кожа на ручках и ножках превратилась в тонкий пергамент, а живот распух и посинел. Но мы, вновь прибывшие, ещё не знали, что каждый день сюда приходят злые дяди в белых халатах, выбирают с десяток детей и уводят их в медицинский барак, откуда назад уже никто не возвращается.

***

Только-только забрезжил рассвет, где-то залаяли собаки, кто-то закричал на странном непонятном, чужом языке. Я их не понимала. Но среди страшных «чужих» в чёрной форме с паучьей свастикой были и те, кто хорошо говорил по-русски. Латышские полицаи. Мы позже узнали, что мучители наши родились в одной с нами стране и были, по сути, своими, родными, братьями и сёстрами. Но…

***

Каждое утро перед построением и проверкой детей, оставшихся в живых после долгой холодной ночи, в барак заходила латышская надзирательница с двумя амбалами-подручными с большими корзинами в руках. Эффектная молодая блондинка, прекрасно владевшая русским языком, лично проверяла лежащих на нарах детей: живы или умерли.

Медленно, скурпулезно, словно ищейка, она выискивала на лежанках холодные закостеневшие трупики и скидывала их своим помощникам, а те складывали тела в корзины. Чем больше трупов, тем больше корзин. Иной раз собранный с утра смертельный «урожай» переваливал за сотню бездыханных деток. Корзина за корзиной выносились за дверь барака, словно жизни, одна за другой, устремлялись, наконец, на волю из мрачной адской тюрьмы.

Несложно было предположить, где лучше было этим детям – в адском пламени концлагеря или в обители Господа. Думаю, что на небесах. Боженька снова принял их в свои объятия, сжалившись над чадами своими. Наконец-то, маленькие детские души освободились и стали вновь ангелочками, резвящимися в ангельском саду. А мы, оставшиеся в живых, каждый день просили Боженьку о тихой смерти во сне, чтобы не чувствовать больше страха, боли и голода.

Все ближе и ближе мучительница приближалась к лежанке, где мы с сестрёнкой кое-как устроились. Я было попыталась растолкать малышку, но с горечью обнаружила, что тело её совершенно холодное и неподвижное. Спала, словно ангелочек, не реагируя на мои толчки и пощипывания. Но я не хотела верить, что моя сестрёнка заснула навсегда. Закрыв ладошкой рот, чтобы не закричать, не завопить от ужаса, я наблюдала за приближающейся ко мне блондинкой - гадюкой.

«Как же так! Что же я скажу маме, когда она спросит меня о сестренке? Почему, скажет, я её не уберегла? А, может быть, она просто крепко спит? Сейчас ведьма проверит и обнаружит, что малышка ещё жива».

Но чуда не произошло. Словно в замедленной съемке я наблюдала, как хищная рука жестокой ведьмы-полицайки безжалостно и грубо потормошила мою сестру, как поднесла зеркальце к ее рту, как схватила ее за тоненькую шейку и будто сломанную тряпичную куклу сбросила вниз.

Ведьма не увидела моих глаз, огромных от горя и страха, не заметила, как крепко я держалась, чтобы не закричать от немыслимого зла, творившегося у меня на глазах. А ведь я всю ночь прижимала к себе малышку, стараясь её согреть, и не могла понять, от чего же она холодная и деревянная. А, оказывается, она умерла!

глава 11

Саласпилс. 1942 год.

Детский барак

И вот корзины наполнены, мёртвые от живых отсортированы. А теперь можно над нами и поиздеваться.

Латышская полицейская блондинка-овчарка гаркнула во все горло:

- Кто хочет хлеба?

Наученные взрослые, которые старше 5 лет, уже знали, что нельзя отвечать на её вопрос. Но малыши…очень хотели кушать и не понимали намерений фашистской мучительницы, не знали, что за этим последует.

- Хлеб вкусный, свежий!

- Я, - голосочек мальчонки был так слаб, что его писк вряд ли бы кто-то услышал. Но фашистская ведьма обладала отличным слухом.

- Выйди сюда!

Мальчишечка лет трех от роду еле передвигал ножками, но все же подошел к мучительнице. Губы её искривились в зловещей ухмылке, глаза засияли дьявольским огнём. Любой ребёнок постарше понял бы, что он в опасности, и убежал бы