Обухов. Сталинград - Павел Смолин

— Так у нас в Сибири без ветра никуда. Отец охотник был.

— Охотник, — повторил он и записал. — Хорошо.

Второй круг пошёл через час. Те же вопросы. Немного другими словами, в другом порядке, но те же. Про дым, про лаз, про то, откуда я знал, что придут именно оттуда. Про схему, найденную у убитого — почему я её перерисовал.

— Потому что схема хорошая, — честно ответил я. — Оригинал я отдал ефрейтору Зотову, он ушёл в штаб. А копия мне нужна: там ходы обозначены, которые я сам не разведал.

— То есть вы полагаете, что рядовому бойцу нужна схема квартала?

— Полагаю, вреда от неё не будет, а выручить сможет, товарищ старший лейтенант государственной безопасности.

— Обычно со схемами работает командир.

— Обычно, — согласился я.

Он перевернул страницу.

— Теперь про немецкий язык.

Я взял кружку и отпил, хотя пить не хотел.

— Какой немецкий язык?

— При взятии школы вы обращались к противнику на немецком. — Сомов посмотрел в свои записи. — «Комм хер». «Хенде хох». «Нихт шиссен» вы, по показаниям, понимали без затруднений. Где учили?

— Нигде не учил.

— Тем не менее.

— Товарищ старший лейтенант государственной безопасности, — я поставил кружку. — Вы сами эти слова знаете?

Он помолчал секунду.

— Знаю.

— Вот и я так же.

— Я, Виктор Андреевич, — сказал он мягко. — По должности обязан.

— А я по должности обязан их орать. Мне полтора года про фашиста в газетах читали и в клубе кино крутили. «Хенде хох» у нас в Тельме даже пацаны на улице орали, когда в войну играли.

Это было наглое враньё, и одновременно чистая правда — только правда из другого времени. У нас эти слова знал каждый, кто хоть раз в жизни включал телевизор девятого мая. Вопрос в том, знал ли их каждый в сорок втором.

Похоже, знал. Не каждый, но многие.

Сомов выдержал паузу.

— Пацаны на улице, — повторил он и записал. — А больше вы ничего не знаете? Скажем, спросить что-нибудь.

— Спросить не умею. Только чтоб руки поднял.

— Жаль, — совершенно искренне вздохнул он. — У нас переводчиков нет. Ни одного на полк. Если бы вы умели спрашивать, я бы вас в тот же день забрал.

— Жаль, — вздохнул я. — Сидел бы в кабинете, кипяточком баловался.

— Какие ваши годы, — обнадёжил особист, что-то записал и уставился на меня долгим бесстрастным взглядом.

Я бы выдержал, но мне здесь надоело:

— Товарищ старший лейтенант государственной безопасности, разрешите объяснить?

— Объясните.

— Я в этом городе неделю. За неделю у меня убили отца, потом Соловьёва, потом товарища ефрейтора, потом ещё пятерых во дворе. Я хочу дожить до конца войны. Чтобы дожить до конца войны, надо знать больше, чем тебе положено по званию. Вот и всё объяснение.

Он опять записал.

— Жить, значит, хотите?

— Конечно, я же нормальный человек, — удивился я вопросу.

— Если боевая задача потребует — умрёте?

— Конечно, я же нормальный человек, — удивился я ещё сильнее.

Особист пожевал губами.

— Домой хочу, — вздохнул я, имея в виду подвал.

— Невеста? — попытался изобразить участие Сомов.

— Ушла невеста. — Я отвёл взгляд. — Нюра. Пока мы ехали, она за директора магазина замуж вышла, за Степана Кузьмича. Он при должности, при доме, бронь у него, сапоги целые. Так вот я дойду до Берлина, вернусь в Тельму и сломаю ему нос.

В дворницкой стало очень тихо.

Сомов смотрел на меня секунды три. Ни одна мышца у него на лице не шевельнулась. Потом он взял карандаш.

— Степан Кузьмич, — сказал он, записывая. — Кузьмич — отчество?

— Кузьмич. Это отчество.

— Понял. Фамилия?

— Тихонов.

— Тельма, Усольский район, — аккуратно вывел он. — Директор магазина. Так.

Он записал ещё что-то и подчеркнул. Я сидел и смотрел, как боевой офицер госбезопасности заносит в протокол мои намерения относительно сельского продавца, и понимал, что это, вероятно, самая абсурдная сцена в моей жизни, включая ту, где я умер от пианино.

Смеяться было нельзя категорически.

— И это, — Сомов поднял голову. — Единственная ваша цель?

— Нет, конечно. Ещё немцев побить. Но немцев все бьют, а Степан Кузьмич у меня один.

— Логично, — оценил Сомов.

И, кажется, он не шутил.

* * *

Отпустил он меня уже в темноте. Собрал бумаги, сложил их в папку, завязал тесёмки — аккуратно, на бантик. Потом поднял глаза и сказал неожиданное:

— Виктор Андреевич, у меня к вам просьба. Не лезьте первым в каждую дверь.

— Виноват?

— Мне сегодня четверо разных людей независимо сообщили, что вы лезете первым, — он положил ладонь на папку. — Я отметил это как проявление отваги. Но вы, полагаю, понимаете, что мёртвый будете полезны существенно меньше.

— Понимаю.

— Тогда всё. Идите.

Я встал. Дошёл до двери. И тут он добавил буднично, не поднимая головы:

— Вы же понимаете, что за Степана Кузьмича попадёте под суд?

Я обернулся. Он смотрел на меня совершенно серьёзно. Он действительно только что предупредил боевого ефрейтора о правовых последствиях драки, которая, если всё сложится, случится года через три в сибирском посёлке.

— Степан Кузьмич нормальный мужик, — отмахнулся я. — Даром что директор магазина. Заявление писать не станет.

Сомов обдумал это.

— Возможно, — согласился он. — Свободны.

Я вышел в коридор и пошёл направо. Темно — окна начали закладывать ещё нацисты, а мы добавили от себя. Я дошёл до выхода, вышел на крыльцо, и тут меня встретил Карасёв.

— Особист чего? — спросил он.

— Спрашивал всякое, товарищ лейтенант.

— Про что?

— Про деревню. Про дым. Про то, где я немецкий выучил.

Карасёв усмехнулся углом рта — там, где ссадина.

— «Комм хер», — сказал он. — Мне доложили. Полроты теперь так друг друга зовёт, когда чай наливают.

— Виноват.

— Да ладно, — он посмотрел налево, где над складами всё ещё висело чёрное. — Обухов, я тебя на отделение ставлю. Вместо Зотова.

— Товарищ лейтенант, там Бартош.

— Бартош отказался. Первым делом ко мне пришёл и сказал, что не потянет, а потянешь ты. Я, честно говоря, собирался ставить его.

Что ж.