Обухов. Сталинград - Павел Смолин

— Хорошо, — он отряхнул шинель. — И вот ещё что. Чердак, который ты приметил. Наблюдательный пост — согласовано, с завтрашнего дня сажаем туда людей посменно. Кого посадить?

— Грачёва. И кого-нибудь спокойного вторым.

— Почему Грачёва? Он же зелёный.

— Он смотрит и думает. Опытный через два часа заскучает и начнёт глядеть в одну точку. А Грачёв скучать не умеет, он всё время что-нибудь высматривает.

Карасёв прикинул.

— Ладно. Чего вам туда надо?

— Бинокль есть. Надо телефон, если найдётся. Или хоть посыльного дежурного, чтоб не орать с крыши.

— Телефона нет.

— Тогда посыльного.

— Митьку пошлешь, — решил Карасёв. За неделю взводный успел выучить, кто в моём отделении на что годится. — Он бегает быстро и орёт громко.

— Так точно.

Карасёв пошёл по своим офицерским делам, а я — в подвал к уже своему отделению.

В подвале меня встретили как выжившего.

— Ну⁈ — Митька подскочил первым. — Чего было?

— Ничего.

— Как ничего? Ты там четыре часа сидел!

— Пять, — уточнил Полещук, у которого теперь были часы Ушакова.

Сам Ушаков погиб при штурме школы, и Полещук ещё стеснялся их доставать.

— Про деревню спрашивал, — ответил я. — Про батю. Про то, как ехали.

— И всё?

— И про Нюру.

Подвал оживился.

— Про Нюру-то зачем⁈

— Он спросил, зачем мне доживать до конца войны. Я ответил.

Кабаков отложил шинель.

— Витёк. Ты особисту сказал про Степана Кузьмича?

— Сказал.

— А он?

— Записал.

Секунду в подвале стояла тишина, а потом рвануло так, что с потолка посыпалось. Митька катался по нарам. Кабаков утирал слёзы. Даже Тюрин издал звук — короткий, похожий на скрип двери, который у него, по-видимому, означал смех.

— Записа-а-ал! — стонал Митька. — В дело подшил! Мужики, у Витька в деле директор магазина!

— Он ещё отчество уточнял, — добавил я. — Как правильно пишется.

Митьку пришлось откачивать.

Я слушал хохот. Вышло даже лучше, чем рассчитывал. Через сутки историю будет знать вся рота, через неделю — батальон. Ефрейтор Обухов, у которого в деле подшит Степан Кузьмич, — уже не подозрительный умник про ветер и мёртвые углы.

Это анекдот. А анекдот вопросов не вызывает.

— А, и ещё я ефрейтор теперь, — вспомнил я.

Штукатурка от смеха посыпалась на головы. Когда он сменился иканием, Бартош поднялся с табуретки:

— Слава богу! — И пошёл на меня. — Забирай, Витька! — Он опустился рядом, хлопнув меня по плечу.

Он достал кисет, свернул самокрутку, прикурил от коптилки и некоторое время молчал.

— Я, Витька, и в сорок первом рядовой был, — сказал он наконец. — И в сорок втором рядовой. Мне не надо. Ты не бойся. Я рядом буду.

И ушёл спать. Я остался с кружкой остывшего кипятка и людьми, которых мне только что отдали. Рядом молча сел Тюрин.

Сам. Впервые за неделю. Посидел и сказал:

— Ты правую балку зря не любишь.

Не сразу вспомнилось: в первый вечер, в первом подвале, я оглядел перекрытие и решил про себя, что правая балка мне не нравится. Вслух не говорил. Никому.

— Почему зря?

— Она гнётся, — Тюрин показал двумя ладонями, как именно. — Гнётся — значит, работает. Она сядет медленно и сначала посыпет. А левая прямая. Прямая треснет разом и не скажет.

Я смотрел на него и понимал, что вот сейчас, кажется, будет самое длинное высказывание за всю его жизнь.

— А ты где до войны работал?

— В шахте, — ответил он.

Он взял мою кружку, потрогал — холодная, — встал, долил кипятка и сел обратно. Я ждал.

— Она всегда говорит, — наконец сказал Тюрин. — Кровля. Сыпет мелочью. Трещит. Звук другой делается. Она наперёд говорит, всегда. Люди не потому гибнут, что она села. Люди потому гибнут, что не слушали.

В подвале храпели. За стеной мерно ухало. Я тридцать лет шёл к этой мысли через полигоны, чужие города и две методички. Тюрин пришёл через восемь лет темноты — и раньше меня.

— Тюрин, а почему ты орать не стал? Тогда, на чердаке.

Он долго молчал.

— У нас кричат, когда завалило, — сказал он. — Всё бросают и бегут откапывать. Кто закричал зря — того потом бьют. — Он посмотрел на свои руки. — Я один раз кричал. Долго.

— Откопали?

— Одного.

Он поднялся, отряхнул колени и пошёл к нарам. На середине остановился:

— Ты спи. Я послушаю.

Отделение. Семь человек, из которых один Митька.

В той жизни у меня под началом бывало и по двести, и по пятьсот. Я знал про командование всё, что можно узнать за тридцать лет, и подписывал бумаги, от которых зависело, поедут эти люди в командировку или нет.

А сейчас у меня тряслись руки. Двести человек — структура. Семь — это Митька, Тюрин, Грачёв, Полещук, Кабаков, Бартош и Сафонов. Каждого завтра я могу поставить в конкретную комнату с конкретной дверью.

Я допил кипяток, лёг и уставился в перекрытие. За стеной мерно ухало. В углу Кабаков обижал вшей. Где-то в дворницкой аккуратный человек с чистым воротничком завязывал тесёмки на папке, где теперь до скончания всех архивов лежала запись про директора магазина из посёлка Тельма Усольского района.

Пришлось дёрнуть раненой ногой, чтобы гоготом не разбудить своих бойцов.

Глава 7

Приказ мы получили в четыре утра, и он был коротким: доставить боеприпасы на элеватор.

— Где элеватор? — спросил Митька.

— Далеко, — исчерпывающе ответил Карасёв.

Далеко в этом городе означало «километра три». Другой вопрос, что три километра идти придётся не по улицам, а по подвалам, дворам, промоинам и битому кирпичу, ночью, с грузом, и часть этих километров идёт вдоль линии фронта, которая никакая не линия, а рваная тряпка, где свои и чужие сидят через дом, а иногда через стену или лестничный пролёт.

Груз состоял из четырёх ящиков патронов, двух ящиков гранат и мешка сухарей. Плюс — я настоял — две канистры воды.

— Воду зачем? — не понял старшина. — Там Волга рядом.

— А вы у них спросите, — предложил я. — Часто ли они до Волги ходят.

Старшина покрутил это в голове и воду выдал. Шли двенадцать человек: моё