Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Русских соловьев восхищала и финская промышленность. Таммерфорс окрестили финляндским Манчестером, чьи станки приводит в движение горный поток, спускающийся стремнинами и водопадами. Порты вызывали восхищение своей упорядоченной суетой.

Но промышленность – это скучно, этим плебс не купишь, хотя бобров хлебом не корми, а дай полюбоваться лесопилками и ткацкими станками. Соблазнить народ, свободный от павианов, можно только красотой и добротой, которая тоже красота.

Знаменитый писатель из рода татарских мурз отмечал, что уличная толпа в Гельсингфорсе культурна и хорошо знает правую сторону, что асфальтовые тротуары широки, городовые стройны, скромно щеголеваты и предупредительно вежливы, нет крика и суеты, нет разносчиков и нищих.

Особенно очаровательны дети, несущие в одной руке книги и тетрадки, а в другой коньки. Они чувствуют себя дома, шагают во всю ширину тротуара, звонко болтая и смеясь, трепля рыжими косичками, блестя румянцем щек и голубизною глаз, а взрослые повсюду уступают им дорогу. Никто их не одергивает, не отчитывает – и этим строит мощное будущее.

В Финляндии женщина всегда может быть уверена, что ей уступят место в вагоне, в трамвае, в дилижансе. Но ей также уступили место и в государственном сейме, и финны справедливо гордятся тем, что в этом деле им принадлежит почин.

Финляндия демократична в том глубинном смысле, что ее сыновья и дочери составляют один здоровый, работящий народ, не так, как в России, где высший класс являет утонченность европейской полировки, а низший ведет полупещерную жизнь. Похоже, именно эта народность и даже простонародность и составляет основу прочного будущего Финляндии.

Не понимал опростившийся потомок мурз, что именно утонченность европейской полировки высшего класса и создала культурное величие России. Ее и нужно хранить во что бы то ни стало, эту полировку, хранить имперскую культурную аристократию.

А вот это нужно запомнить: финны не просто поголовно грамотны, их начальные народные школы, по сравнению с российскими, – настоящие дворцы, обустроенные по всем правилам современной гигиены.

Злые слова этот русский патриот нашел только для своих соплеменников, описывая буфет на маленьком финском вокзале. Чистота, вкуснота, полное доверие: каждый платит одну марку – тридцать семь копеек. Зато в вагоне два красномордых подрядчика похвалялись своей подлостью:

– Я на три рубля семь гривен съел у них, у подлецов… Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово – чухонцы.

– А я нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул.

Люди-свиньи омерзительны, кто спорит, размышлял вождь, готовясь к имперской реконкисте, но они не так уж и опасны, если возбуждаемым ими омерзением не воспользуются павианы.

Хорошие русские люди, снова и снова убеждался командующий, неизменно влюблялись в финнов и Финляндию, но либеральные соловьи желали видеть в ней образец будущей России – за это охранительные павианы и стремились растоптать ее вольности.

Самым заливистым из либеральных соловьев оказался поп-расстрига с русопятской фамилией Петров – он изобразил таежную Финляндию страной белых лилий. Сам Петров вырос вроде бы среди пьяной матерщины, но тянулся куда-то ввысь, а выше духовного звания ничего не знал. И после Духовной академии превратился в модного столичного проповедника. Дам он пленял пророческой шевелюрой и огненными глазами, а интеллигентов – соловьиными трелями о жизни по евангельским заветам. Эти трели пленили даже августейшее семейство – его пригласили в воспитатели юных отпрысков двух великих князей. Светский пророк не заходил в отрицании собственности, церкви и государства так далеко, как Толстой, но все-таки года за три-четыре до Великой войны был извергнут из сана за пренебрежительное отношение к Богом установленным властям. Извержение довершило его триумф, а семилетний запрет на въезд в обе столицы обеспечил овации от Балтики до Тихого океана.

Новый Рюрик раскусил секрет этого успеха и впоследствии не раз его использовал: нужно громогласно повторять банальности, о которых твои слушатели только шепчутся. Для российских либералов Финляндия была мечтой, маленькой будущей Россией, но новый Рюрик как военный человек прекрасно понимал, что финский путь для огромной России закрыт. Россия служит одним из опорных столпов европейского равновесия, и, если она из военного лагеря превратится в благоустроенное поместье, войнам за новый передел мира не будет конца. Либеральная Россия возможна только в мире, освобожденном от павианов.

Но и финноеды были нисколько не умнее. Они бредили химерой, сухой водой – имперским национализмом, хотя имперский принцип требует преодоления национального эгоизма во имя более высокого целого. Финноеды умножали обиды финнов, вместо того чтобы соблазнять их вершинами русского духа и карьерными просторами. Либералы же восхваляли в Финляндии то, чего недоставало им самим – права кукарекать и командовать, ни за что не отвечая. Эту свою грезу они окрестили конституцией. Все успехи Финляндии объяснялись этим знахарским средством.

Как у ярмарочных зазывал: наш бальзам излечивает от всех скорбей.

Урожаи растут из-за конституции. Из-за конституции лучше доятся коровы, растет лес, пробиваются через утесы каналы и железные дороги. И самое скверное – петухи в это верят, верят, что из-за их кукареканья и солнце станет светить ярче. Дайте им только трибуну повыше.

Соловьи, впрочем, бывают еще глупее, когда лезут управлять.

Это еще одна труднейшая задача – прижать передовую интеллигенцию и освободить трудовую. Которая служила бы стране, а не очередным прогрессивным бредням.

Истинная конституция Финляндии – это нравственная сила ее граждан. Вот такую конституцию и нужно будет вырастить в обновленной империи. Неизвестно только как. Но уж точно не обличениями и поучениями петухов и соловьев. Хотя красноречивый расстрига приписал успехи народа именно поучениям умников, призвавших интеллигенцию в крестовый поход – учить простой народ, как лучше жить.

Крестовый поход, долг перед народом – может, это и неплохо. Но учить, как ему жить лучше, – вы-то сами знаете?

«Учите его, как нужно работать», – вы-то сами умеете?

«Помните, что весь финский трудовой народ – ваши младшие братья и сестры. Ваш долг их воспитывать. Ввести их в семью старших, культурных народов».

Кажется, финские умники все-таки не доходили до такого нахальства, как им насвистал русский соловей, не возводили себя в старшие братья. И не объявляли свой народ младшим и некультурным.

Главой этого крестового похода, его Петром Пустынником и Готфридом Бульонским в одном лице соловей-расстрига назначил Снельмана. Снельман и впрямь был могучей фигурой – и мыслитель, и просветитель, и даже деятель, но он никогда не скитался с проповедями по всей Финляндии ни на лыжах, ни на лодках, ни на своих двоих, как это сочинил расстрига.

Русский соловей выдумал для Снельмана даже речь на церковном соборе, где тот отродясь не бывал: нищие-де умом либеральные мыслители считают, что безбожие – признак свободомыслия. Нет, это болезнь духа, это