Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

народным вождем – с собой во главе. Гордость родом, чином, нацией, империей все лучше, чем гордость карманом, ниже этого нет ничего. Он и будет продвигать аристократов. И отстреливать павианов, натравливая их друг на друга, – они займутся этим с радостью, покуда будут видеть в нем верховного павиана.

А петухи, даже оппозиционные, не заслуживают казни – их достаточно поставить в жалкое и безнадежное положение. Он ведь и сам начинал петухом. Но как только понял, что до конца его дней петушиться придется где-то на дне, всю дурь как кнутом вышибло.

Правда, среди первых гвардейских успехов и празднеств трудно было снова не возгордиться, тем более что на какое-то время блестящий нищеброд превратился в супруга богатой дочери генерал-майора из императорской свиты. Но не с его орлиными замашками было на этом успокоиться. Романтический роман с полуграфиней-полукнягиней Шуваловой-Барятинской добил его брак, и он больше не женился, хотя время от времени давал волю своему обаянию шармера.

Правда, сделавшись спасителем и надеждой народа, он избегал любовных связей в собственной стране. Время от времени удаляясь от дел, он не выращивал капусту, а охотился на трехметровых тигров и великосветских красавиц – и то и другое с неизменным успехом. Сохранилось письмо польской княгини, упрекавшей его, что он закрыт для любви в своем стальном панцире.

Но его служебные и неслужебные успехи и перемещения, карточные долги и ухищрения из них выпутаться – все это было слишком человеческое, а героям подобает только героическое. Хотя пробиваться на войну с японцами, по его желчному признанию, он начал чуть ли не из-за этих неотвязных долгов. Еще поговаривали о его романе с одной из великих княжон и о ссоре с кем-то из великих князей: член императорской фамилии получил по физиономии за какой-то неприличный намек о бывшей жене будущего Рюрика. Искатель подвигов застраховал свою жизнь сразу на финские марки и на шведские кроны и под эти два полиса набрал новых долгов, чтобы отправиться на театр военных действий с великолепным жеребцом по кличке Талисман. Бетси Шувалова-Барятинская успела его опередить со своим госпиталем, в котором будущему герою помогли избавиться от дорожных вшей. Так что он мог уже без опасений провести с нею пару-тройку дней и ночей в харбинской гостинице.

Первый обстрел он выдержал с честью, хотя не избегнул «неприятных переживаний». В дальнейшем он вел себя под пулями настолько невозмутимо, что даже пошли разговоры, будто он нарочно ищет смерти.

Смерти он, однако, не нашел – под ним всего лишь был убит жеребец, и до особенных подвигов начальство его не допустило. Зато он понял, что война дело всей нации, а не только армии, и японцы явили миру урок единства и жертвенности. А российское начальство было радо уже и тому, что его хотя бы не вырезали подчистую.

Он еще не скоро постиг, что никакое общее дело не может захватить нацию целиком – достаточно увлечь национальную аристократию, в спокойные времена растворенную в народной толще. Лишь Октябрьская смута открыла ему, что аристократизм вовсе не спесь, а ответственность за общее наследие.

Дальше можно десять лет пропустить, хотя одно только двухгодичное разведывательное путешествие верхом в Китай через Тянь-Шань и пустыню Гоби тянуло на приключенческий роман. Рассказывать, как несколько раз он оказывался на волосок от гибели, ему было скучно. Но сквозь обычную сдержанность аристократического потомка викингов иногда прорывался восторг: горные обрывы в вечернем свете казались покрытыми темно-зеленым бархатом, долину охраняли торжественные снежные вершины…

Мировая война потянула бы и на стотомник, но мало ли было в российской армии толковых полковников, вышедших в генерал-лейтенанты. Тем более что на любого успешного генерала найдется контр-генерал, который изобразит его неумехой: загнал-де полк в болото или еще куда похуже. Да еще и завистником: отправил-де на смерть соперника по светскому салону. Но нарастание военного психоза в Германии, которое он определил именно как психоз, делает честь его орлиной проницательности: причины современных войн давно пора передать в ведение психиатров, ибо все, что сегодня можно завоевать, гораздо дешевле купить. В Германии он лечился от маньчжурского ревматизма и после убийства в Сараеве успел вернуться в Варшаву, где тогда служил.

Нехватка снарядов, патронов, шинелей, сапог, офицеров, обученных солдат, взаимные обвинения генералов – обо всей подобной рутине спаситель Европы вспоминал в обычной сдержанной манере: я безуспешно ждал артиллерийской поддержки, мы оказались под сильнейшим артиллерийским обстрелом, сделавшимся причиной гибели большого числа офицеров и рядовых, большая часть солдат не имела винтовок, император хотел править лично, без помощи нации, но из-за тихого и нетребовательного характера вряд ли мог завоевать достаточный авторитет и популярность в армии.

Вот на своем авторитете сам он вскорости и взорлил в державцы полумира, хотя до конца жизни говорил со шведским акцентом, а иногда, похоже, им даже бравировал. Акцент сделался его фирменным стилем.

Этот акцент не раз выручал, когда, привлеченные кавалергардской статью, его задерживали шайки дезертиров и босяков, внезапно перекрещенные в революционные патрули, упоенные безнаказанностью, внезапно перекрещенной в революционное правосознание: он называл себя подданным Финляндии или Швеции.

Демократическое умопомешательство он встретил в Петрограде: из окна гостиницы наблюдал за разукрашенной кровавыми бантами беснующейся толпой, и тогда-то ему впервые и открылось, что толпу в основном составляют бродячие псы и шакалы, готовые шарахнуться и поджать хвосты, чуть только кто-то нагнется за камнем, среди них крутятся мартышки, всегда подражающие тем, кто решителен и нагл, сороки, бросающиеся на все, что блестит, но там-сям сверкают глазами и зубами остервенелые волки и гордо кукарекают и петушатся петухи с гребнями набекрень, а заправляют толпой небольшие, но невероятно злобные и энергичные клыкастые павианы. С этой минуты любой соловьиный свист о социальном протесте, о правах народа не вызывал в нем ничего, кроме омерзения. Подлые словоблуды! Сколько пышных слов: Бастилия, монтаньяры, жерминаль и прериаль… Вот уж действительно прислужники павианов! Когда голодные толпы громят пекарни, это – нормальная человеческая глупость. Когда они убивают тех, кто становится у них на пути, это – нормальная человеческая злоба. Но когда убитым отрубают головы, да еще спрашивают, почему так мало, когда у них вырезают сердца, когда головы и сердца насаживают на пики и с торжеством носят по городу – это делают уже не люди, а павианы. Именно павианы доводят ужас людей друг перед другом до такой степени, что павианам уподобляются все.

В какую бы кровавую смуту он ни заглянул – Варфоломеевская ночь, Кровавое воскресенье, – всюду открывалась одна и та же картина: поладить ничего не стоило, если бы не кучка злобных убийц, не допускающих уступок.

Тогда-то барону