Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

лишь бы самим было вольготно и для мошны прибыльно. Именно в такими боролось ополчение, и если выйдет так, что они победят, то все наши победы, вся пролитая кровь оказались зряшными. И уж этого-то я допустить никак не мог.

— У меня дочь родилась меньше чем через год после Алёши, — выложил я на стол последний свой козырь. Спорить о том, кто лучший из кандидатов на московский престол можно хоть до ночи хоть до завтрашнего собора, и всё без результата, потому что друг друга мы ни за что не переубедим, а потому надо менять тактику. — Романовы ведь тебе уж точно породниться не предлагали.

Продолжать не стал намерено, давая Воротынскому самому прикинуть каково это будет женить своего сына на царёвой дочке. Будут ли у меня ещё дети бог весть, хотя я и молод, и супруга моя тоже, однако и быть царёвым шурином всегда неплохо, что показала история того же Бориса Годунова.

На этом я распрощался с Воротынским, и уехал к себе в имение в Белом городе. Но прежде чем отправиться в домовую часовенку, отбывать епитимью архимандрита Варлаама, я отправил дворянина в Чудов монастырь. Быть может, мне повезёт и не придётся слать людей по дороге на Соловки.

Как оказалось, мне повезло. Ехать на Соловки отдельным отрядом детей боярских никто не спешил, потому что путь долгий и трудный, особенно по разорённому смутой краю, кишащему разбойниками и просто шишами. Из Москвы в Соловецкий монастырь собирались большие обозы, к одному из таких и собирался присоединиться отряд отобранных князем Пожарским детей боярских. Да только сборы те дело долгое, поэтому иноки Василий с Дмитрием ещё сидели в Чудовом монастыре.

Свергнутого царя привезли ко мне поздним вечером, как некогда Граню Бутурлина. Интересно, какова была его судьба, я ведь даже не удосужился поинтересоваться ею у Ивана Фёдоровича Хованского, привезшего в Москву Псковского вора. Интересно, ему на голову мешок надевали, хоть, наверное, обошлись монашеским клобуком, его можно не хуже мешка натянуть так, чтобы никто и днём лица не увидал не то, что в вечерних сумерках.

— И чего же тебе надобно, Михайло? — поинтересовался у меня Василий.

Он был не из тех людей, кто ждёт, когда ему дадут слово, брал сам, легко перехватывая нить разговора и подчиняя её своим интересам. Даже когда за него болтал Дмитрий, у того-то язык куда лучше подвешен, всегда последнее слово оставалось за старшим братом и главой всей семьи. А уж семью Василий и до восшествия на престол держал в кулаке.

— Узнать желательно ли тебе, дядюшка, не царём русским стать, — ответил я, — но патриархом. Знаешь ведь, поди, что приказал нам всем долго жить Гермоген, так что нет нынче патриарха на Руси.

— Мыслишь ты, Михайло, сам в цари попасть, а меня патриархом тогда назначить, — прищурился Василий, — ибо я теперь чернец и шапка Мономаха не по моей голове.

Я знал, что сейчас он про себя прикидывает как ему лучше быть. На Соловках, конечно, будет трудно да только и оттуда выбраться можно, а уж раз так, они с Дмитрием сумеют, люди достаточно умные, чтобы и на духовной ниве стяжать себе достаточно благ и подняться высоко. Ведь Шуйские же, пускай и опальные, но пострадавшие за Русь. Оно ведь сейчас и в Москве хорошо все помнят каким было правление моего дядюшку, с тех же Соловков или даже из Кирилло-Белозёрской обители, несмотря на все беды, постигшие те края в Смуту, оно выглядит уже не таким и скверным. Просто не повезло царю — бояре, как водится, дурные попались, он, верно, порядок навести хотел, вот его и свергли и в монахи против воли постригли. Да только на то, чтобы пройти тот же путь, каким воспользовался Фёдор Никитич Романов, он же воровской патриарх и митрополит Ростовский Филарет, у Василия просто времени нет. Фёдор постригся в монахи ещё довольно молодым человеком, Василию же лет достаточно и потрясения Смуты вряд ли сказались на его здоровье наилучшим образом.

— Мыслю, Василий, — кивнул я, — потому как не могу более сидеть в стороне да глядеть, как Русь святую на куски рвут, как красную тряпку.

— На литовской земле выучился, — кивнул в ответ больше самому себе Василий, — а тут, значит, пришёл науку в жизнь воплощать. Ловко это у тебя вышло.

— Так ведь сам ты, Василий, — напомнил ему я, — в Литву меня отправил.

— После вернуть хотел, — вскинулся дядюшка, — да только не отвечал ты на мои письма. Ни одно не вернулось из Литвы.

Надо ли говорить, что ни единого письма из Москвы я не получал, магнаты вроде Сапеги с Острожским и Радзивиллами ограждали меня ото всех новостей с родины. Да и сам я не хотел о том, что дома происходит, ничего знать покуда не поговорил с Густавом Адольфом на коронации Сигизмунда Прусского. Ничего об этом говорить Василию не стал, ни к чему оправдываться перед ним.

— Как бы то ни было, — пожал я вместо этого плечами, — а теперь если ты мне поможешь, то быть тебе сперва митрополитом где-нибудь в Твери или Туле, где место есть, а там и до патриаршества недалеко.

— А взамен ты хочешь, чтобы я поддержал тебя, — снова кивнул больше самому себе Василий.

— Не ты, — возразил я, — но остальные наши родичи. Для них ты, пускай и в опале и в монастырь заперт, всё ещё старший в роду. Разошли письма, чтоб не прятались родичи и свояки наши как мыши под веником, чтоб в Москву ехали, и кричали меня в цари. Поможешь в этом, и я сделаю тебя патриархом, потому как человек ты достаточно мудрый и с таким великим государством как Россия поможешь мне управиться.

Это была не совсем уж откровенная лесть, ведь я считал своего дядюшку достаточно разумным человеком, который мог бы стать не самым дурным царём, вроде того же Годунова, если бы иногда имел больше силы воли. Особенно в отношении брата своего тогда ещё князя Дмитрия. Их ведь в монахи вместе постригли, в то время как младшего брата Ивана-Пуговку никто толком и искать не стал. Никому он не был нужен в отличие от двух старших братьев.

— А кем же Дмитрию тогда быть? — задал вопрос, которого я ждал, Василий.

— Иноком Соловецкого монастыря, — жёстко произнёс в