Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

Ничего не стал мне возражать на это дядюшка, наверное, и сам много думал о своём брате, и о том чего стоили свергнутому царю его наущения, которым он внимал и верил. Ведь достаточно умён мой дядюшка, чтобы понимать, на чьих плечах лежит известная доля вины за его свержение и насильственный постриг.

Конечно же, Василий не ответил мне сразу, попросил вернуть его обитель, чтобы там в тиши и покое обдумать всё. Но я знал, очень скоро ко всем Шуйским, какие ни остались в России, и к своякам нашим, и к тем, кто хоть чем-то должен ему, полетят письма от «инока Василия из Великой Лавры» с призывом ехать в Москву и поднимать свой голос за родича Михаила Скопина-Шуйского, когда того в цари выкликать станут.

* * *

Если первый день Земского собора был громким, то следующий, когда начали выкликать претендентов в цари, ославился просто невероятным ором. Представители разных претендентов вопили во всё горло, казалось, вот-вот голос сорвут, иные из князей с боярами и сам были не прочь проорать как следует, оплёвывая бороду. Они доказывали друг другу достоинства тех или иных людей, кичились местом, припоминали заслуги рода или самого претендента. Тут же хулили противников напропалую, вытаскивая самые неприглядные факты, иногда закапываясь чуть ли не в прошлые столетья, во времена Иванов Великого и Грозного, а то и пораньше, когда царства-то ещё не было, а лишь Великое княжество Владимирское и Московское. Тащили такое грязное бельё, что только диву даёшься, подобного даже в самой «жёлтой прессе» в моё время не печатали, а тут в Успенском соборе при всём честном народе, да при духовных лицах поминали такое, что и вспомнить стыдно, не то что пересказывать. Однако даже архимандрит Варлаам, остановивший вчера перебранку и отец Авраамий молчали, потому что сейчас бояре да дворяне с князьями не просто лаялись, но вспоминали деяния, которыми стоит гордиться или которых нужно стыдиться, определяя через них место рода того или иного кандидата в цари, что влияло в итоге на выбор.

Мне повезло, выкликать меня в цари взялся воевода Шеин. Несмотря на то, что род его был не слишком знатен, и с теми же Шереметевыми ему было не тягаться, задумай они местничать, не говоря уж о самых захудалых княжеских родах, вроде того же Пожарского, вот только как и я, Шеин был овеян славой едва ли не победителя поляков. Ведь Смоленск, где он был воеводой, держался в одиночку против всей королевской армии Сигизмунда Польского, несмотря на чудовищные жертвы и голод, охвативший город после первой зимы. Никто не посмел перебить его, когда он в ответ на предложение Пожарского выкликать в цари «людей шапки Мономаховой и престола московского достойных», поднялся со своего места и выкликнул меня.

— Нету лучше на всей Руси святой человека, — высказался Шеин, — кто бы мог стать нам царём.

— Князем литовским уже побывал, — тут же влез со своего места Куракин, — так теперь в цари метит.

— А что дурного в том? — спросил у него Шеин. Здесь на Земском соборе он вполне мог поспорить с князем из Гедиминовичей, хотя Шеины могли похвастаться лишь столбовым дворянством. — Поднаторел Михаил не только в военных делах, но и в том как людьми да землёй править. Тем лучше из него царь выйдет для всей Святой Руси.

И снова понеслась круговерть криков, оплёванных бород, размахиваний посохами. Мне она не была интересна. Все упрёки в мой адрес, все оскорбления и обвинения слышал я не уже не по первому кругу. Со времён первых заседаний Совета всея земли, когда меня выдвигали в большие воеводы ополчения и после, когда я требовал денег на ратников с долгими списами, конных копейщиков, пищальников и конных самопальщиков. Не говоря уж о новых лафетах и крепких передках для пушек конной артиллерии.

Всё решится вовсе не здесь, в Успенском соборе, но в перерывах между заседаниями Земского собора. И вот к этим-то перерывам, долгим встречам по вечерам, зачастую заканчивающимся ближе к полуночи, я и готовился. Здесь же только присутствовал, обдумывая, кому ещё нанести визит, а кого, наоборот, ждать в гости.

Постепенно в соборе сложились две больших не то партии не то коалиции. Одна поддерживала меня, туда входили в основном воеводы, с кем вместе я ещё с ляхами воевал, и кто под моим началом бил шведов в ополчении. Возглавлял её смоленский воевода Михаил Шеин, на его место куда лучше подошёл бы князь Пожарский, однако тот руководил собором и ни на чью сторону не становился. Кроме Шеина в нашу коалицию входили оба Хованских, потому что Иван Фёдорович, опальный псковский воевода, старался во всём слушать старшего родича, Хованского Большого, прозваньем Бал. С ними был и вернувшийся ненадолго с Окского рубежа князь Лопата Пожарский, хотя он редко появлялся на заседаниях, предпочитая проводить больше времени со своими товарищами по выборному полку конных копейщиков. Дельные советы перед всеми вечерними переговорами мне давал, само собой, князь Литвинов-Мосальский, весьма искушённый в таких делах, подсказывавший как с кем себя вести, кого есть шансы склонить на свою сторону, а кто приходит лишь как прознатчик от наших противников. Клушинские ветераны князья Мезецкий и Голицын почти не воевали со шведами, однако их слово было достаточно веским и я был рад, что оба остались верны мне, несмотря ни на что. Тверской воевода князь Барятинский тоже поддержал меня, хотя этому я был удивлён, однако во время нашей вечерней беседы, когда он приехал ко мне в имение в Белом городе, держался князь всё время скованно и как будто стыдился своего малого участия в войне со шведами. Теперь-то, когда Густав Адольф был пленён и даже отпущен, ему стало ясно сколько же чести для себя и всего рода своего он мог получить, но не получил, потому что засомневался и отказался ехать в ополчение, предпочтя воевать лишь окрестностях своего города. Не худший стимул для того, чтобы поддержать меня. Из меньших воевод меня поддерживали муромский воевода Алябьев, до сих пор командовавший конными самопальщиками, владимирский воевода Измайлов и, конечно же, князь Репнин, нижегородский воевода, который когда-то высказывался, что не поддержит меня, коли