Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Ну, умно, — произнёс староста, задержав взгляд на Кире, в голосе его прозвучало уважение и что-то, похожее на укор. — Умно, чужачка.

— Спасибо, — отозвалась она тихо, глядя в сторону.

Староста повернулся к мужикам, поднял брови:

— Слышали? Умно, говорю. Учитесь, дурни. Может, хоть раз всё по-человечески, без крови и крика.

— Так-то да, — согласился один, всё ещё не отрывая взгляда от камня. — Только этот рычаг… не колдовство ли?

— Колдовство — это когда без ума, — резко сказал староста, откидывая полы овчины. — А тут ум, тут мысль. Разницу чует?

— Ну, чую, — неуверенно буркнул тот, переминаясь с ноги на ногу, словно ждал подвоха.

— Вот и всё, — махнул рукой староста, будто подытоживая разговор. — Камень теперь ставьте, где надо, а ты, девка, — молодец.

Кира кивнула и отошла чуть в сторону, пряча руки в рукава. Она смотрела, как мужики снова навалились на брус, но теперь уже с азартом, с лёгкой радостью на лицах, переговариваясь, посмеиваясь, будто всё напряжение растворилось в морозном воздухе.

— Смотри, как пошёл! — радостно крикнул один, хватая брус покрепче. — Без криков, без крови.

— Ага, теперь хоть пальцы целы будут, — подхватил другой, вытирая лоб грязным платком.

Староста бросил взгляд на Киру, потом на камень, хмыкнул, будто что-то для себя решил.

— Вот что, — сказал он чуть тише, подходя ближе. — Если мозг твой и дальше так камни ворочать умеет — может, и толк от тебя будет, чужачка.

Кира не ответила. Она просто стояла у забора, скрестив руки, наблюдая, как камень, недавно неподъёмный, теперь легко, почти покорно, катится туда, где ему велено стоять. Мужики шутили, спорили, кто сильнее, кто ловчее, смеялись — и никто, ни один, не оглянулся на неё с подозрением, не бросил косого взгляда, не перекрестился украдкой, как прежде.

Воздух над полем вдруг стал свободнее, и в этом морозном свете, среди усталых голосов, Кира впервые за долгое время почувствовала себя не врагом, а своей, хотя бы на один миг.

Зорька стояла, тяжело опустив голову, будто устыдившись своей немощи. По шее тянулись алые потёки — мазь смешалась с кровью, тёмная шерсть сбилась клочьями. Дышала она хрипло, сипло, и пар клубился от морды, обволакивая её вороной дымкой, как наковальню в кузнечной жаре.

В воздухе стоял тяжёлый запах — конский пот, дёготь, дым костра. Кругом столпились мужики, рядом держались бабы и дети, все в плотной толпе, словно одно тяжёлое, внимательное тело. Никто не разговаривал — только лошадь вздыхала, натужно, как старый дед.

— Снова натёрла, — проговорил староста, склонившись к шее Зорьки. Его пальцы неуклюже тронули рану — палец вышел багровый, масляный. — Кровь течёт, хоть тресни, — добавил он, устало вытирая руки о фартук.

— У неё шкура старая, — буркнул один из мужиков, сутулый, с глазами навыкате. — Всё равно к весне сдохнет, чё жалеть-то?

— А может, хомут другой ей нужен? — вдруг тихо подал голос мальчишка, сын кузнеца, щуплый, с копной жёстких волос. Он смотрел на Зорьку снизу вверх, будто хотел разглядеть, как ей больно.

— Какой другой, — отозвался грубо сосед, сплюнув в сторону. — Все хомуты одинаковы, только ремни меняй.

— Не одинаковы, — вмешалась Кира, и голос её прозвучал твёрдо. Она стояла чуть в стороне, в руках держала клок овчины, мятый, с обрывками ниток по краю.

Толпа сразу повернулась к ней, как собаки, почуявшие чужое мясо. В глазах — настороженность, тень.

— Что опять удумала, чужачка? — буркнул староста, морща лоб. — Лекарств нет, мазей нет, что нашла — всё вымазали. Дёготь есть — вот и мажем, как деды делали.

— Не мажьте, — спокойно сказала Кира. — Не поможет. Дёготь не спасёт, если хомут жмёт.

— А что ж делать? — вспылил кто-то. — Без хомута не поедет. На пастбище не вытянет.

— Надо мягкую подкладку, — объяснила Кира, не повышая голоса.

— Чего? — переспросили сразу трое, будто не поверили, что решение простое.

Кира подняла овчину, расправила, показала, как она ложится на ладони.

— Вот, — сказала она. — Подложить между хомутом и шеей. Тогда натирать не будет.

— Шерсть? — удивился кто-то, хмыкнув, — да она взопрет, только хуже будет. Гниль заведёшь.

— Не будет, — сказала Кира. — Если ровно пришьёте, шов наружу. Так не будет жать.

— Пришьёшь, пришьёшь, — проворчала старуха, морщинистая, в тяжёлой шали. — Потом все скажут — ведьма кобылу зашила, вот и вся наука твоя.

— Лучше ведьма, чем живодёры, — резко, даже зло, бросила Кира. Её голос прозвучал остро, резанул толпу, будто ножом по свежей ране.

В разом стихшем воздухе слышался только тяжёлый, влажный выдох лошади. Староста нахмурился, щёки у него налились, глаза сузились, как у зверя на тропе. Толпа медленно притихла, кто-то втянул голову, кто-то отвернулся, а кто-то смотрел на Киру с испугом, но и с уважением.

— Говори, как делать, — бросил староста, не отводя взгляда.

Кира подошла ближе, осторожно, чтобы не напугать, провела ладонью по шее Зорьки. Кобыла вздрогнула, ушами повела, но не отступила, только тяжело выдохнула — пар стелился по земле, будто усталость.

— Видите? — сказала Кира, указав на свежую рану, где кожа вспухла, потемнела. — Здесь натёрто. А вот тут ремень давит, кость прямо чувствуется. Нужно, чтобы хомут лежал ровно, не зажимал по бокам, иначе всё — язва будет, не рана.

— Да кто тебе сказал, что он сжимает? — недовольно бросил мужик с обрывками рукавиц, руки у него были в трещинах, ногти тёмные от работы.

— Вот, — спокойно ответила Кира, провела пальцем вдоль раны, там, где кожа нагрелась и багровела под мазью. — Сюда ремень давит. Вот тут.

— Ну и что? — упрямо буркнул он, будто не хотел замечать очевидного.

— Надо, чтобы мягче было, — просто сказала Кира. — Тогда и кожа целее, и лошадь работать сможет.

— Опять свои премудрости, — усмехнулся кто-то из задних, за спинами. — Как будто мы без тебя не жили, век по-своему всё делали.

— Жили, — ответила она, глядя прямо ему в глаза. — Только лошади дохли.