Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

class="p1">— А то, — варяг покосился в сторону двери, будто туда, в тьму, смотрел сквозь годы. — Года три назад, в Киеве. Стоял возле князя Святослава, совсем щенок, но глядел — как волчонок. Не моргнул, когда головы катились.

— Головы? — переспросил кто-то шёпотом.

— Да, головы, — кивнул варяг. — Святослав тогда воров казнил. Пятеро было, поутру. Холодно, пар изо рта шёл, солнце только всходило. Мальчонка рядом. Ни дрожи, ни страха. Стоит — и смотрит. Как будто всё это — привычное дело.

Молчание повисло тяжёлое, липкое. Только огонь потрескивал, выстреливая искрами в чёрный дым, да где-то вдали, за стеной, по реке прокатился плоский гул — будто рыба ударила хвостом, или кто-то тихо постучал снизу, из глубины.

— Так и будет, — сказал один из охотников глухо, почти себе под нос. — Из таких потом великие выходят. Или злые.

— Да всё одно, — ответил варяг, не поднимая глаз. — Великие и злые — одно и то же.

Староста хмыкнул, налил себе ещё, и глиняная кружка глухо стукнула о лавку. Пламя метнулось в сторону, озарив его лицо, изборождённое морщинами, как старая кора.

— Вот скажи, варяг, — начал он после короткой паузы, — ты человек морской, мир видел, людей перевидал… А чего ты тут, с нами, остался?

— А что мне там, в море? — варяг пожал плечами, медленно, тяжело. — Стар я. Князья другие пришли, войны не те пошли. Раньше — честь, слово, кровь, всё на ладони. А теперь — торг. Бумаги, договоры, хитрость. А тут… — он глянул вокруг. — Еда простая, костёр живой, люди понятные. И вон девки глядят не хуже, чем в Царьграде.

Смех взорвался разом, грубый, добродушный, с хрипом, словно кто-то кашлянул прямо в него. Кто-то хлопнул по колену, другой уронил ложку в траву. Огонь качнулся, отразился в глазах, и на миг казалось — вся поляна дышит смехом.

А за костром, в темноте, прижавшись спиной к осине, стояла Кира. Воздух был холоден, но кожа горела. Пальцы липли к шершавой коре, ноги немели. Она едва дышала.

«Он живой, — мелькнуло у неё. — Они о нём говорят как о мальчике, а он уже там, в Киеве, дышит, живёт…».

— Я тебе скажу, — продолжал варяг, когда смех стих, — этот мальчонка далеко пойдёт. Умный, как чёрт. Жестокий, как отец. И один будет, — он сделал паузу, глядя в пламя, — как отец. Только отец хоть идолам кланяется, а этот... — он усмехнулся, покачал головой. — Этот, чую, и богов переменит, как захочет.

— Переменит богов?! — засмеялся кто-то, от неожиданности громко. — Да чтоб его гром поразил!

— А может, и не поразит, — сказал варяг спокойно. — Может, сам громом станет.

— Говоришь страшно, варяг, — шепнул староста.

— А как иначе? — варяг подбросил в костёр сучок. — Жизнь страшная. Только дурак этого не видит.

Староста вздохнул, растёр ладони, будто согревая не тело, а душу.

— Ладно, хватит. Мясо доедаем — и по домам. Мороз к ночи прихватит, — сказал он, глядя на темнеющее небо.

— Да-да, — кивнул варяг. — Пока зима не взяла, — добавил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде усталого примирения.

Мужики загудели, потянулись к костру. Зазвенели кружки, запах жареного мяса смешался с дымом, треск сучьев стал глуше, тяжелее.

Кира тихо отступила, стараясь не наступить на ветку. Воздух был плотный, влажный, пах землёй и гарью.

«Шестнадцать лет… — подумала она. — Рыжий. Глаза холодные. Уже живёт. Уже решает. Уже...».

Где-то внизу, у самой реки, глухо булькнула вода. Лес тихо выдохнул — будто и он слушал, как рождается имя, которому ещё суждено стать судьбой.

Она шагала осторожно, будто бы через сон, где каждая тень имеет свой вес и каждый звук — плоть. Листья под ногами размокли, при каждом движении поддавались, цеплялись, и хлюпанье их казалось тревожным: то ли кто-то на самом деле шел следом, то ли все эти звуки давно поселились у нее в голове, как осенний дождь, что медленно пропитывает землю до самого нутра.

Воздух вокруг был густой, тяжёлый, на языке оставался привкус сырости, старой листвы, гнили, сквозь которую проступал терпкий запах смолы. Она втягивала этот воздух короткими глотками — слишком влажный, чтобы утолить жажду, слишком тягучий, чтобы вздохнуть по-настоящему. Рукав зацепился за голую ветку — осталась тёмная царапина, почти незаметная, но по щеке в это время скатилась тонкая струйка, спутать которую было легко: пот ли это от страха или слеза, прорывающаяся наружу наперекор воле.

— Тише… тише, — едва слышно шептала она самой себе, чтобы не спугнуть собственную храбрость, — просто лес… просто… лес.

Делая следующий шаг, она почти ощутила, как земля поддается, и где-то за спиной поднялся осторожный шорох. Она остановилась так резко, будто застывала в чужом взгляде, обернулась — вокруг только молчаливые, мшистые стволы, сонное золото солнечных лучей, что просачивались сквозь спутанные ветви, и в этом солнечном свете всё казалось ещё чужим.

— Кто здесь? — голос дрогнул, сорвался и отразился от стволов, как камешек, брошенный в глубокий колодец.

Ответа не было — только где-то в глубине леса, ближе к реке, что-то всплеснуло. Звук был резкий, будто кто-то бросил тяжелый камень в воду, и от этого по спине пробежал ледяной мураш.

— Господи… — ладони сжались, на миг закрыли лицо, в жесте детской беспомощности, но тут же разжались, словно бы этот жест был неуместен, — не Господи… не в том веке.

Она двинулась дальше, не разбирая пути: корни хватали за ноги, ветки хлестали по плечам, в какой-то момент она едва не упала, ухватилась за куст, и на пальцах осталась грязь. С каждым новым шагом лес становился гуще, ветви переплетались всё теснее, воздух будто густел, вяз внутри и не давал дышать. Движения становились судорожными — всё внутри подсказывало: надо бежать, но ноги тонули в этом вязком страхе.

— Найдут… — слова сорвались с губ еле слышным шёпотом, — найдут же…

В голове, будто чужое эхо, будто кто-то стоит рядом и дышит в затылок, прозвучало.

— Найдут. Всегда находят.

— Кто? — она резко обернулась, взгляд лихорадочно скользнул по стволам, — кто сказал?

Тишина в ответ, только где-то слева резко каркнул ворон, и этот звук резанул по нервам, словно чёрная трещина в сыром воздухе.

Она