Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Кто — найдут? — он не сразу понял, о чём речь.

— Его люди. Когда он сюда приедет.

Парень скривился, губы растянулись в жесткой улыбке.

— Князь сюда не сунется. Нам до Киева неделя пути, да ещё через болото.

— Сунется, — упрямо, почти грубо сказала Кира, и в этом слове не осталось ни страха, ни сомнений. — На охоту.

— Откуда знаешь? — он вглядывался в неё, словно пытаясь угадать, не шутит ли.

— Знаю, — спокойно бросила она, и в голосе было что-то такое, что не требовало больше объяснений.

Он выдохнул, шумно, будто с облегчением, но в движениях стало больше тревоги; почесал затылок, отступил на шаг.

— Ну, знаешь — и молчи, — парень резко бросил через плечо, хмурясь. — Молчи, если жить хочешь. У нас тут за слова головы летят.

Кира стояла, смотрела на него почти без страха.

— Я не могу молчать, — выдохнула, голос хрипел. — Оно уже идёт.

— Что идёт? — парень напрягся, будто в ожидании худшего.

— Время, — произнесла она негромко, и это слово будто набухло в тишине между ними.

Он скривился, в глазах мелькнуло раздражение, непонимание, почти страх. Окинул её долгим взглядом, как на безумную.

— Слушай, девка, ты точно травы не нюхала?

— Не смейся, — едва слышно сказала Кира, в её голосе была усталость, густая, как сырой мох на стволах. — Я внутри этого всего. Понимаешь? Внутри.

Он махнул рукой, выдохнул, голос стал мягче, почти человеческим.

— Ну, внутри — так внутри, — брови приподнялись, губы скривились в слабую, тревожную усмешку. — Главное, чтоб не в могиле. Пошли, выведу к дороге.

— Не надо, — покачала головой она, упрямо стирая слёзы с лица. — Я сама.

— Заблудишься, — бросил он, но не двинулся с места.

— Я уже, — еле слышно ответила она.

Он посмотрел, будто хотел что-то сказать, но только вздохнул, тяжело, развернулся, копьё зацепило ветку, та хлестнула по его плечу, будто напоминание.

— Делай как хочешь, — сказал, уже уходя, не оборачиваясь. — Только… не говори больше никому про князя.

— Почему? — она смотрела ему вслед, замирая.

Он обернулся, в глазах мелькнула тень, холодная, как река весной.

— Потому что князья — не любят, когда про них говорят. Особенно те, у кого глаза ледяные.

Он исчез между деревьями, за ним только ветви треснули, хлестнули воздух, и снова всё стихло.

Кира осталась стоять, вцепившись пальцами в шероховатую кору. Дыхание медленно выравнивалось. Лес молчал, будто и не было здесь никого — ни её, ни парня, ни слов, что нависли между стволами тяжёлой пеленой.

Где-то далеко, почти за гранью слуха, протянулся волчий вой — долгий, вывернутый, ломкий. Воздух стал ещё холоднее, влажнее, запах земли стал пронзительней.

Она сжала ладонями лицо, задержала дыхание, и только губы шевельнулись:

— Я — внутри. Уже внутри.

Снег лежал ровно, как новая простыня, с едва заметными пятнами серой золы, будто кто-то рассыпал пепел, проходя по крышам. По утрам этот снег ещё был хрустящим, острым, но к полудню становился мягче, рыхлей, впитывал в себя запахи — дым от печей, густой, пряный, тяжёлый, и вкрадчивый, едва различимый дух сырой соломы, что тянулся от дворов. Воздух был плотный, как парное молоко: тёплый, несмотря на мороз, и липкий — дышать им хотелось жадно, но с каждым вдохом в горле оседал привкус жира.

Кира шла по узкой тропинке, вытоптанной вдоль изгороди, шаг за шагом — не торопясь, будто слушала не только, что творится вокруг, но и что бормочет под снегом сама земля. На плечах лежал платок, на валенках — свежие комки снега. Она чуть замедлила шаг, когда слева, у перелома забора, заскрипели сани, и мужики, двое, возились с полозьями.

Один, с рыжеватой бородой, присел пониже, потёр ладонью ухо, глухо крякнул:

— Гляди-ка, опять идёт.

— Ну и пусть идёт, — без особого интереса отозвался второй, у него руки в трещинах, губы растрескались от мороза. — Не волк же.

— А вдруг всё-таки? — рыжий хмыкнул, будто хотел пошутить, но глаз не свёл с Киры.

— Да отстань ты, — отмахнулся второй, сплюнул в снег, оглядел упряжку. — Видал, как Зорька пошла в упряжи? Значит, польза есть, — хлопнул ладонью по сухому бревну, снег посыпался.

— Польза-то есть, — не унимался рыжий, — а спокойствия нет. Баба она не наша, откуда знать, что у неё в голове.

Кира подошла ближе, остановилась прямо напротив, смотрела спокойно, не опуская взгляда, но и не улыбаясь. Подождала, пока они сами не заметят её, не обернутся, не вскинутся, как от холода.

— Здравствуйте, — тихо сказала, голос почти растворился в тёплом тумане от печных труб.

— Здравствуй, — отозвался первый, не глядя ей в лицо, а второй только шмыгнул носом, будто снег попал за ворот.

— Полозья чините? — спросила она, мягко, словно говорила с детьми.

— Ага, — кивнул рыжий, — лопнули. Мороз поджал, да дерево сырое, трещит.

Кира наклонилась, посмотрела на расколотый край, провела пальцем по шершавой поверхности.

— Можно попробовать обжечь края, чтоб не трескалось, — предложила она, не поднимая глаз.

— Что? — мужики переглянулись, второй нахмурился.

— Обжечь. Чуть-чуть. У нас так делали, — объяснила Кира просто, будто сама недавно училась.

— У нас? — рыжий прищурился, в глазах мелькнуло любопытство и недоверие. — Это где у вас?

— Далеко, — коротко бросила она, выпрямилась и двинулась дальше по тропинке.

Мужики переглянулись, в воздухе повисло не то недоверие, не то странная, цепкая тревога, как бывает после чужого взгляда.

— Слышал? — рыжий мужик кивнул в сторону, куда ушла Кира. — "Далеко".

— Ну и пусть далеко, — отмахнулся второй, закручивая гайку на полозе. — Лишь бы чинить помогала, а там хоть с Луны.

— Ага, — фыркнул первый, — а то завтра лечить придётся, если полоз на руку упадёт.

Впереди у колодца сгрудились женщины, вёдра расставлены по кругу, из каждого шёл тёплый пар, будто вода в них только что из печи. Одна, в тёмном платке, первой заметила Киру, поманила коротким кивком:

— Эй, девка, иди сюда.

Кира подошла, обтерла ладони о подол, ждала без страха.

— Чего? — спросила, не глядя в