"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

– Довольно, Марло!

Граф не закричал. Даже не повысил голос. Он был таким же, как мой отец. В точности таким же. Он просто… сказал это. И покачал головой. Балиан Матаро шевельнулся в кресле с высокой спинкой, возвышавшемся над гостями и советниками, и расправил свои бычьи плечи.

– Я согласен с рыцарем-трибуном и великим приором. Врагов необходимо допросить. И больше я не хочу слышать обо всем этом.

В точности как отец. Я открыл рот, чтобы ответить, глядя на трибуна и ее офицера в черных, как погребальные одежды, мундирах. Я должен был убедить их, доказать, что могу быть полезен. Если они мне поверят, то заберут к себе прямо из-под носа у Балиана Матаро. Я хмуро покосился на графа.

– Ваша светлость… – я встал и низко склонился над розово-нефритовым столом, – простите меня. Я слишком настаивал. Приношу свои извинения.

Едва не коснувшись носом столешницы, я вздернул подбородок и посмотрел на возвышение. Какое-то мгновение даже поразмышлял о том, чтобы превратить все это в фарс: броситься на землю, бить себя в грудь и умолять о прощении. Шутовство ничем не помогло бы мне, но, по крайней мере, я бы почувствовал себя лучше.

«Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?»

«Да, Гибсон, – подумал я, – так оно и есть».

– Сядьте, лорд Марло, мы с вами еще не закончили.

Я занял свое место и опустил глаза. Граф говорил таким тоном, словно проворачивал нож, пронзивший мой живот, но я находился в сильном возбуждении и не стал долго размышлять над этим. В моей голове снова зазвучали старые поучения Гибсона: «Повиновение из преданности трону иерарха». Именно так – мое повиновение совершенно точно не было вызвано любовью к графу. Не то чтобы я ненавидел его, в сущности, он был достойным человеком. Скорее, меня возмущало то, кем был для него я. Примерно так могла бы чувствовать себя некая весьма находчивая принцесса, героиня одной из фантазий моей матери о Старой Земле, не только низведенная до роли племенного животного, но и не воспринимаемая как личность, как мыслящее существо.

Рыцарь-трибун Смайт снова взяла разговор в свои руки, словно ее никто и не перебивал:

– Я предлагаю следующее: поместить большую часть пленников в бастилию и обращаться с ними мягко. Тем временем капитана следует изолировать и передать Капелле для допросов. Согласны?

За столом поднялся ропот, но она продолжила:

– Значит, все согласны. Этого… – она посмотрела на меня, – ичакту мы отдаем Капелле. Джаддианцы будут присутствовать на допросах, поскольку они уже участвуют в этом деле, и полученная информация должна быть доступна каждой из сторон.

Она широким взмахом руки указала на лорда Балиана, леди Калиму и себя.

Перед моими глазами, словно в видеозаписи, прокрученной в сотни раз быстрей обычной скорости, промелькнули все способы унижения тела и духа, практикуемые катарами. Раны и ожоги, сломанные кости и содранная кожа, выжженные на лбу клейма и разрезанные ноздри, выпущенные кишки, отрубленные головы, изнасилования. Я представил себе крики, словно бы эхом долетевшие с Весперада, из тюремных камер со стальными стенами, распускающиеся, увядающие и зацветающие вновь, как цветы от сезона к сезону. Но все эти мужчины и женщины, сидевшие в теплом, залитом солнцем зале, хоть и не улыбались, но все же соглашались с тем, как Лигейя Вас описывала следующий этап операции.

А я оказался лжецом. Я обещал сьельсинам, что им не причинят вреда, дал слово палатина. Согласно Великой Хартии, мое слово должно было стать своего рода законом, и теперь меня вынуждали нарушить его. Это был удар лично по мне, оскорбление моего достоинства, того положения, которое я обрел в новом для себя мире, – снова Марло, но уже не из Мейдуа.

– …Разумеется, тоже должен присутствовать. Нам необходим переводчик.

Переводчик. Это слово – его особая связь, родство со мной – поднималось над трясиной поражения, которым завершился для меня совет. Переводчик. И тут до меня дошел его смысл, пронзив, словно стрелой, словно клинком.

– Нет! – едва снова не вскочил я. – Нет, я не хочу!

Лигейя Вас улыбалась. Это была ее победа, пусть даже не окончившаяся моей смертью.

– У вас нет выбора. Как вы сами сказали, никто лучше вас не подходит для этой работы.

– Нет!

Я резко встал, перепугав двух логофетов, сидевших по сторонам от меня, и с бешенством во взгляде посмотрел на Райне:

– Вы хотите сказать, что на вашем корабле нет переводчика?

Висевший на орбите «Непреклонный» был тяжелым десантным кораблем, несущим на себе десятки небольших фрегатов, с командой в тысячи человек.

– На кораблях легионов не так уж много схоластов, приятель, – ответил сэр Уильям Кроссфлейн.

В отчаянии я обернулся к лорду Балиану:

– Ваша светлость, прошу вас. Вы должны запретить это.

– Ты же хотел говорить с демонами, мой мальчик… – сказала приор, отвечая вместо лорда, которому она формально служила.

Ее бледное лицо вспыхнуло тем же оттенком, который был на погребальных масках моей семьи, а ее глаза казались лиловыми, но это была всего лишь игра света. Они засверкали и снова стали просто голубыми, как глаз Гиллиама – неподвижный, невидящий, уставившийся на то, что невозможно разглядеть обычным зрением.

– Вот и поговори с ними.

Глава 72

Бледная кровь

Помещение сверкало, словно хирургический театр, и, как я подозревал, по существу им являлось. Все комнаты для допросов под бастилией Земной Капеллы – на удивление неприметного сооружения в бруталистском стиле у основания зиккурата, на котором угнездился замок Боросево, – были построены по одному образцу и напоминали воздушные шары из нержавеющей стали, надутые внутри кубического каркаса. Пол, стены и потолок расплывались, перетекали друг в друга, а светящиеся панели наверху казались холодней самого космоса. В этом ужасном месте не было теней.

Уванари находилось спиной ко мне, когда я вошел вместе с женщиной-инквизитором в белых одеждах и двумя облаченными в черное катарами с бритыми головами и завязанными глазами. Обнаженная фигура сьельсина, с раскинутыми в форме буквы X руками и ногами, напомнила мне икону языческого бога Андрея. Хотя лицо Уванари было развернуто в сторону от меня, я видел его расплывчатое белое отражение в полированной металлической стене камеры. Следуя указанию инквизитора, я встал в углу, вне поля зрения сьельсина, рядом с тележкой, уставленной хирургическими инструментами и тускло блестевшими трубками. Мое дыхание от холода превращалось в пар, под ногами хрустел иней. Я ощущал на себе тяжесть чужих взглядов: наблюдатели –