"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Лошади нервно переминались, шевеля ушами, морды их были в пене, боками дышали тяжело, словно каждый вдох давался с трудом. Дружинники переговаривались между собой вполголоса, кто‑то громко зевал, растягивая губы до боли, другой коротко засмеялся над чужой неудачей, не скрывая досады. Один вынул из-за пояса нож, нарезал толстый кусок хлеба, небрежно кинул его собаке, которая брела сзади — старая, с облезлой шерстью, молча глотая сырой туман.

Кира слушала всё это, опустив голову низко — так, чтобы никто не видел её глаз. Слова, смех, раздражение, все эти голоса казались ей далёкими, будто доносились сквозь толщу воды, сквозь туманную вату, что набилась в уши.

«Они живут. У них есть шутки, голод, усталость. У меня — только это, только тяжесть и верёвки».

Один из воинов медленно подошёл ближе, остановился рядом, посмотрел на неё, не мигая, как смотрят на дикое, неизвестное существо.

— Слышь, живая? — воин наклонился ближе, его тень легла на плечо Киры. Голос у него был хриплый, грубый, от долгого пути и холода, словно всё человеческое в нём стерлось за эту дорогу.

Она не ответила. Губы потрескались, дыхание сбилось, в груди пусто.

— Эй, — не унимался он, и сапог его ткнул по грязному носку её ботинка, не сильно, но с тем тупым равнодушием, какое бывает у людей, что давно привыкли к чужой боли. — Не сдохла?

— Отстань, — лениво бросил другой из-за спины, слова его были тягучими, усталыми, будто слипшимися от сырости. — Княжич потом разберётся.

— Так я ж просто спросил, — пробормотал первый, но было слышно: оправдывается только для себя, для туманной дорожной скуки.

— Спроси у своей кобылы, — хмыкнул ещё кто-то. — Та хоть ответит.

— Молчи, дурак, — рявкнул Данило, и в его голосе прорезалась злость, усталость за день и раздражение, скопившееся к вечеру. — Хватит дразнить, и так день хреновый.

— Чего ты взъелся? — не понял первый, недовольно покосился, поёрзал в седле.

— От тебя воняет хуже, чем от кабана, вот чего, — Данило сплюнул в сторону, едкая злость хлестнула, но без настоящей силы.

— А от тебя — от старого сапога, — огрызнулся тот, и тут же кто‑то прыснул смехом, сдержанным, усталым, без радости.

— Замолчи оба, — вдруг прозвучал голос Владимира, спокойный, ровный, но от этого только страшнее. Он даже не повысил тона — и сразу всё стихло. Словно кто‑то стянул петлю: воздух сгустился, звуки потухли, остался только скрип уздечек да хриплое дыхание уставших лошадей.

— Закончили? — спросил он, чуть обернувшись, и даже туман будто попятился от этого голоса.

— Закончили, — буркнул Данило, глядя в сторону, стиснув зубы.

— Тогда едем.

— А Пётр? — спросил кто‑то сзади, голос неровный, с тревогой.

— Пусть догонит, — бросил княжич, не оборачиваясь.

— Да я почти… — начал Пётр, но его уже никто не слушал: дружина тронулась вперёд, шаг за шагом унося прочь остатки дневного света, разрывая вязкую тропу копытами и сапогами.

Кира, придавленная тяжестью, видела землю под собой — тёмную, скользкую, с разводами мутной воды, с клочьями прошлогодней жёсткой травы, жухлой, мятой, будто всё живое из неё выжали дождём и грязью. Рука свисала вниз, немела, казалась чужой, опухшей, с чёрной грязью под ногтями и запёкшейся кровью на суставе.

«Это не я. Это просто тело. Просто оболочка» — думалось ей, и мысль эта была вязкой, медленной, как сама дорога.

Где‑то сбоку послышался голос, будто пронёсся по ветру:

— Княжич, к вечеру, может, дождь пойдёт.

— Пусть идёт, — коротко бросил Владимир, не оборачиваясь.

— А если буря? — не унимался воин, голос его стал тише.

— Значит, буря, — в голосе княжича не было ни страха, ни сомнения, только холодная необходимость.

— Нам бы где спрятаться, — нерешительно добавил тот, обернувшись назад, в густеющую сырость.

— Успеем, — отрезал Владимир, словно вопрос уже был решён.

— Да ты вечно так, — буркнул тот себе под нос, стараясь, чтобы никто не услышал, но все всё поняли.

Дальше ехали молча. Только один из воинов кашлял всё громче, сипло, с надрывом, будто пытался выкашлять из себя и страх, и сырость, и утомлённую злость, скопившуюся за долгий день.

— Пей меньше, — буркнул кто-то, не глядя, только передёрнул плечом и натянул поводья, чтобы не врезаться в чужого коня.

— Да я и не пил! — обиделся кашляющий, сиплый, с красными глазами, в голосе столько усталости, что на злость сил не хватало. — Просто холодно.

— Всегда тебе холодно, — отозвался другой, ехидно скривившись. — Родился бы на юге, глядишь, не мерз бы.

— А тебе жарко? Так сними кольчугу, глянем, какой ты без неё храбрец, — огрызнулся первый, пальцами нервно теребя уздечку.

— Да пошёл ты, — коротко бросил второй, слова упали, как камни, в сырую траву.

— Тихо, — сказал Владимир, не громко, но будто разряд ударил. — Ещё одно слово — пешком пойдёте оба.

— Да понял я, понял, — кашляющий съёжился, спрятал голову, замолчал, тяжело дыша сквозь зубы.

Лес вытянулся вдоль дороги, стал плотнее, темнее — в стволах дрожали полосы света, но вокруг всё больше появлялось чёрных пятен: старые пни, гнилые ямы, болотные кочки, покрытые белым туманом. Туман поднимался выше, вился между ног лошадей, густой, цепкий, будто что‑то там, под землёй, дышало в такт их шагам и хотело взять с собой.

Кира, не сразу поняв, зачем, подняла глаза. Лес остался за спиной, темный, безучастный, а впереди, между ветками, вдруг прорезался холодный, почти белый свет. Он казался чужим — не утешением, а последним взглядом, вырванным на прощание. Там, в глубине, всё ещё стояли осины, где она когда-то собирала травы, думала, что этот лес — её, что знает его запах и законы.

«Теперь он мой враг. Даже лес», — промелькнуло в голове. Хотелось отвернуться, но не хватило сил — только закрыла глаза, и всё поплыло: ржание, смех, тяжёлый топот копыт, резкие обрывки ругательств, всё смешалось, как в тугом, мокром комке.

— Княжич, — снова позвал Данило, сиплый голос, в нём слышалась надежда, которой давно не верили. — До Киева сколько ещё?

— День пути, если без остановок, — ответил Владимир, не оборачиваясь.

— Без? Мы