"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Слышь, опять грохнулась, — сказал кто-то из дружины, лениво наблюдая за её покачиванием. — Может, перевернуть её, а то башкой вниз висит весь путь.

— Да не тронь ты её, — ответил другой, бросив косой взгляд вперёд. — Княжич же сказал.

— Так сдохнет ведь, кому она нужна мёртвая?

— Ему виднее.

— Ну и виднее, — фыркнул первый, поправляя поводья. — Только потом неси сам, коли загнётся.

— Тише, — заметил кто-то сзади, — не нагоняй беду.

Дорога продолжалась. Часы сливались друг с другом, время будто скользило мимо, не задерживаясь ни на миг. Топот, тяжёлое дыхание, сиплый кашель, скрип ремней и мокрый, тяжёлый воздух — всё это сливалось в один вязкий, бессмысленный шум.

Кира проваливалась то в забытьё, то в полусон — всё двоилось, качалось, тряска шла сквозь кости, голова становилась то лёгкой, то тяжёлой, как камень. Мир стал блеклым, вязким, будто в лихорадке, и всё, что оставалось — это боль в руках, гул в ушах и вязкая, безысходная дорога, у которой нет конца.

— Эй, княжич, — крикнул Данило из‑под тумана. — Тут ручей!

— Брод есть? — не оборачиваясь, спросил Владимир.

— Да вроде… — Данило нагнулся, посмотрел вниз, где между осоками струилась мутная вода. — Но лошадей потянет, глубоко.

— Пойдём по верху.

— Так там лес.

— Значит, через лес.

— А если заплутаем? — голос у Данилы стал осторожный, будто он сам чувствовал — зря спорит.

— Тогда вернёмся.

— Да с такой тварью, — Данило мотнул головой в сторону Киры, — вернуться — это опять всех по грязи таскать.

— Заткнись, — сказал Владимир, негромко, но так, что никто больше не посмел вставить ни слова.

Данило плюнул, отступил к своей лошади и, хмуро молча, послушно повёл по тропе.

Дорога свернула в чащу. Лес сомкнулся над головами плотным сводом. Ветки били по лицам, хлестали по рукам, и даже кони, обычно покорные, теперь фыркали, шарахались, чувствуя гнилую сырость под ногами.

Птица вдруг закричала — резким, ломающим звуком, будто кто-то хлестнул воздух ножом. Лошадь под Кирой вздрогнула, рванулась в сторону. Тело её качнуло, и верёвка на запястьях прорезала кожу до крови.

— Держи её! — крикнул кто-то.

— Да держу я, держу!

— Тянешь не туда, дубина!

— Сам ты дубина, не мешай!

— Княжич, она сейчас свалится!

— Пусть не сваливается, — спокойно, даже безразлично сказал Владимир. — Потом поднимем.

— Так ведь, если шею свернёт?

— Тогда не поднимем, — всё тем же тоном.

Кира слышала это словно сквозь толщу воды. Голоса долетали откуда-то издалека, оттуда, где жизнь продолжалась — не её жизнь, чужая, тяжёлая, с железом и кожей, с их бранью и смехом.

А она — где-то между. Между болью и туманом, звуками и пустотой. Голос Владимира, ровный, как натянутый ремень, будто проходил прямо сквозь неё.

— Княжич, а может, хоть воды ей дать? — нерешительно произнёс один из молодых, оглядываясь.

— Не надо, — коротко.

— Да ведь сдохнет же, я ж говорю!

— Значит, не судьба, — ответил он спокойно.

— Ну ты и… — начал кто-то, но осёкся, встретив его взгляд. После этого в воздухе воцарилась тишина — плотная, будто натянутая кожа барабана.

Дальше ехали молча. Только ветер шёл по верхушкам сосен, только чавканье грязи под копытами, только сиплое дыхание лошадей.

Кира уже не чувствовала ни рук, ни ног. Всё тело стало чужим — просто тяжёлый, безвольный груз, подвешенный к седлу. Внутри всё пекло и ныло, будто её жгли изнутри. Сознание то уходило, то возвращалось рывками, как будто кто-то открывал и закрывал дверь между снами и болью.

«Тело предало. Всё. Даже оно — не моё».

Впереди, сквозь шум ветра и шаги, раздался голос Владимира — тот самый, ровный, не громкий, от которого не требовалось ответа:

— Привал через полверсты.

— Слава Богу, — выдохнул кто-то, еле слышно, будто боялся, что даже его дыхание может разбудить в тумане что-то лишнее, ненужное.

— Богу тут не за что славить, — резко бросил княжич, и голос его прозвучал среди глухого топота так отчётливо, будто по лбу ударил. — Мы ещё не добрались.

Тропа, извиваясь, снова уходила в густой туман, где не было ни цвета, ни формы — только рваные клочья сырости, из которых проступали то ветка, то лошадиная грива. Всё звучало одинаково: мерный топот копыт, тяжёлое, натужно‑глухое дыхание уставших людей и зверей. И в этом однообразном, чужом ритме Кира терялась окончательно; не было больше ни её тела, ни мысли — только узкая полоска дороги и вязкая усталость, сливающаяся с туманом.

Иногда пони резко останавливалась, фыркала, мотала головой, сдувая капли с мокрой чёлки. Тогда Кира, дрожа от холода, поднимала голову настолько, насколько позволяли крепко затянутые верёвки, обжигающая тяжесть рук. Лес оставался позади — далеко, в серой бездне, где всё тянулось, будто расползающееся полотно: мокрые стволы деревьев, ивы, поникшие под собственной тяжестью, редкие кусты, утопающие в дожде. Лес становился всё меньше — он исчезал в тумане, терялся, растворялся, оставляя за спиной только влажный запах мха и гнилых листьев.

— Эй, стой, — крикнул кто-то сзади, голос разорвал вязкую тишину. — Подкову, кажется, потерял!

— Да не стой ты, — раздражённо отозвался другой. — Дойдём — тогда смотри.

— А потом опять топать назад? Ты с ума сошёл, что ли?

— Да найди сначала, потом умничай, — буркнул третий, и стало ясно: спора не избежать.

Владимир обернулся, напрягся, приподнялся в стременах, будто хотел сразу одним взглядом придавить всех, кто мешал его движению вперёд.

— Что опять? — спросил он коротко, не терпя возражений.

— У Петра подкова слетела, — пояснил Данило, зябко передёрнув плечами. — Глянь, опять тянуться будем.

Владимир скривился, в глазах его мелькнуло раздражение.

— Смените лошадь, — отрезал княжич, сверкнув глазами.

— Да откуда её взять? Мы ж не с табуном едем! — кто-то отозвался с усталой злостью, будто уже раз десять повторял это за день.

— Значит, подбей как есть. Клин найди, — бросил княжич сквозь зубы.

— В грязи клин, ага, — пробурчал тот, но всё‑таки спешился, исчез в вязком месиве под ногами.

— Сам виноват, — отозвался другой. — С утра же говорил: проверь подковы. Кто слушал?

— Да чтоб ты… — начал