Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

тот, голубой, пульсирующий, который преследовал его в забытьи, а обычный, дневной, жёлто-золотой, пробивающийся сквозь плетёные стены. Он застонал — не от боли, а оттого, что звук собственного голоса показался ему чужим, сиплым, едва живым.

— Тш-ш-ш, — произнёс кто-то рядом, и тёплая ладонь легла ему на лоб. Женская рука, шершавая, с натруженными пальцами. — Не двигайся. Ты ещё слишком слаб.

Он не понял слов — они были сказаны на испанском, который он почти не знал. Но тон и прикосновение не требовали перевода. Прикрыв глаза он снова провалился в темноту. Следующие дни (или недели? он не мог сказать точно) слились в один долгий, тягучий сон. Иногда он приходил в себя — ровно настолько, чтобы выпить пару глотков горького, пахнущего хинином отвара, или чтобы его перевернули на бок и сменили подстилку. Иногда он метался и кричал во сне — тогда та же женская рука гладила его по голове, а мужской голос говорил что-то низкое и успокаивающее. Ему снились сны. Не все из них были плохими. В хороших снах он был мальчишкой в Висконсине. Бегал босиком по пшеничному полю, лазил на деревья за яблоками, сидел на берегу озера с отцом и удочкой. Отец учил его не бояться глубины: “Смотри, сынок, вода только кажется чёрной. А ты зачерпни ладонью — она прозрачная. Так и страх. Он только кажется большим”. В плохих снах была вода. Не та, прозрачная и тёплая, из детства, а чёрная, маслянистая, ледяная. Он сидел в ней по грудь, держась за что-то деревянное, и рядом была женщина. Её лицо он не мог разглядеть — только глаза, огромные, полные ужаса и любви одновременно. Она что-то говорила ему, но слова тонули в шуме волн. А потом он начинал коченеть, и холод поднимался от ног к груди, от груди к горлу, и он знал, что если холод доберётся до мозга, то всё кончится. Но каждый раз, перед тем как тьма смыкалась над ним, он видел свет. Голубой, пульсирующий, идущий откуда-то снизу, из самой глубины. После этого сна он всегда просыпался с криком. Потом снова проваливался во тьму. Следующие несколько дней слились для него в один бесконечный, липкий кошмар. Он бредил — кричал, звал Розу, ругался с Кэлом, умолял лодку вернуться. В бреду снова и снова тонул в чёрной ледяной воде, а потом его выкидывало на берег, и всё начиналось заново. Его тело боролось. Обморожение оказалось серьёзным: пальцы на руках и ногах распухли, покрылись волдырями, кожа слезала лохмотьями. Старик, который спас его и которого звали — дон Карлос, как узнал Джек позже, — каждый день обмазывал его каким-то зелёным месивом из толчёных листьев и золы, бормоча молитвы по-испански.

— Ты пришёл из воды, — сказал он однажды, когда Джек впервые смог сидеть. — Из самой глубины. Там, внизу, есть место, куда не проникает свет.

Джек не ответил. Он сидел на циновке в хижине— стены у неё были сделаны из пальмовых ветвей, пол земляной, в углу висел плетёный гамак. Через открытый проём было видно море — бескрайнее, бирюзовое, ласковое. То самое море, которое должно было его убить.

— Где я? — спросил он наконец. Голос был чужим — хриплым, низким, с каким-то металлическим отзвуком.

— Это остров Санта-Крус, — ответил старик. — Маленький остров. Никто о нём не знает, кроме рыбаков и контрабандистов. Так что тебе нечего бояться.

— Сколько времени прошло?

Дон Карлос пожал плечами.

— Ты пришёл из воды четырнадцать дней назад. Бредил десять. Теперь уже лучше. Но ты всё одно слаб, как новорождённый козлёнок.

— А чего я должен не бояться?— Удивился Джек непонимающе глядя на старика.

— Длинной руки закона, я так понимаю…—дон Карлос показал ему распиленное надвое кольцо наручника, какое было у него на запястье в момент его нахождения в воде.

Джек несколько секунд озадаченно смотрел на него силясь вспомнить, при каких обстоятельствах оно оказалось у него на руке? Но в голове был сплошной туман и чёрная пустота.

— Ты ещё слишком слаб, не напрягайся. Здесь никто тебе не враг и никто не осудит, чтобы ты не сделал.

Последующие дни после того, как Джек пришёл в себя, он не мог ходить самостоятельно — ноги распухли так, что кожа блестела, как на барабане. Он ползал на четвереньках до двери, садился на пороге и смотрел на море часами. Море было везде. Оно шумело ночью, оно сверкало днём, оно пахло солью и водорослями, и этот запах вызывал у него тошноту и панику. Он не мог спать без кошмаров. Ему снилась чёрная вода, снились крики умирающих, снилась рука Розы, которая сначала сжимает его пальцы, а потом разжимает — медленно, невыносимо, навсегда.

— Откуда ты, парень? — спросил его Карлос, как-то вечером.— Как тебя зовут?

— Джек, — ответил он, и это было единственным, что пришло легко. — Джек Доусон. Я, родом из Висконсина…

— Джек, — повторил старик, кивнув. — Хорошее имя. Американское. Ты американец?

— Да.

— Как ты попал в море и почему на твоём теле следы обморожения?

Джек хотел ответить, но слова застряли в горле. Он не знал. Он помнил, что плыл на каком-то корабле. Большом. Очень большом. Потом — шум, крики, вода. А потом — ничего.

— Я не помню, — сказал он. — Я помню только холод, а после темнота, в которой я начал тонуть, но после увидел голубой свет какой словно поднимался со дна…

Карлос переглянулся с Эленой. Женщина перекрестилась.

— Голубой свет, — медленно произнёс старик. — Ты его видел. В глубине?

— Да. Он был… как электричество. Он словно прошёл сквозь меня и я почувствовал, как моё сердце вновь начало биться, а кровь бежать по венам.

Карлос надолго замолчал. Потом встал, подошёл к очагу, подбросил сухих веток и сел на скамью напротив Джека. Снаружи шумело море. Где-то кричала птица.

— Мой отец, — начал он негромко, — был рыбаком. Начал ходить в море с четырнадцати лет. И он рассказывал мне одну историю. Историю, которую его отец рассказывал ему. И его отец — своему. — Старик помолчал, глядя в огонь. — Здесь, в Карибах, старые люди знают о La Puerta Azul— Синей Двери.

— Синей Двери? — переспросил Джек.

— Говорят, что глубоко на дне океана, там, куда не проникает свет и где давление может раздавить сталь,