"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— А кто? Княжья вещь — значит, раба, — сказал он, спокойно, без злобы, будто объяснял простую истину. — Сиди, пока не позовут.

Он отошёл. Шаги постепенно затихли в коридоре, исчезли совсем.

Кира медленно опустилась на лавку, и солома зашуршала под ней, запах плесени, старого пота и гнилой тряпицы вцепился в горло. Нащупала в темноте берестяной короб — в нём что-то шуршало, в углу торчали зерна, грязный комок ткани.

Сверху, сквозь потолок, донёсся глухой гул — тяжёлые шаги, размеренные, за ними — ещё одни, легче, почти невесомо. Потом раздался голос — мужской, знакомый, будто всплыл из той жизни, которая теперь казалась бесконечно далёкой.

— Я сказал — не трогать, — голос Владимира прозвучал за дверью глухо, безразлично, но с той жёсткой уверенностью, от которой у всех внутри всё съёживается.

— Да кто трогает, княжич, — ответил кто-то вполголоса, торопливо, будто оправдываясь. — Мы ж сторожим.

— Сторожите — молча, — отрезал Владимир.

Потом — короткая пауза, тяжёлый звук захлопывающейся двери. Всё стихло, в воздухе осталась только эта вязкая тишина, похожая на сырую вату, где даже собственное дыхание кажется чужим.

Кира зажала уши ладонями, чтобы хоть на миг оградиться от этой давящей темноты, но всё внутри всё равно дрожало. Хотелось пить, хотелось что-нибудь сказать, просто услышать рядом живого человека, чей голос не был бы командой или угрозой.

За стеной послышалось лёгкое шуршание, ровное, убаюкивающее, как дыхание спящего животного. Кто-то тихо прял — веретено скрипело, нить жужжала, уходя в темноту.

— Эй, — прошептала Кира, глухо, почти на выдохе. — Эй, кто там?

Ответа не было. Только то же, неумолимое жужжание нити — тонкое, ритмичное, будто время моталось на чужую катушку.

— Пожалуйста, — сказала она чуть громче. — Слышишь?

— Слышу, — наконец прозвучал женский голос, хриплый, усталый, будто прошёл через много зим. — Чего тебе?

— Я… просто… — Кира сбилась, не нашла слов. — Я не понимаю, где я.

— В тереме, — ответили ей просто, даже не удивляясь.

— Я знаю… но… почему здесь?

— Потому что не там, — коротко бросила женщина.

— Что?

— Не на дворе, не на костре, — объяснила та, будто отрубая каждое слово. — Значит, жива.

— А ты… ты рабыня?

— А кто ж ещё? — после короткой паузы. В голосе не было ни злости, ни жалости, только усталость и некая неизбывная данность. — Все мы тут.

— Ты давно здесь?

— С детства, — ответила она, и эти два слова прозвучали тяжелее всей ночи.

— И не уходила?

— Куда? — усмехнулась женщина глухо, почти как собака скалится, когда знает, что цепь не отпустит. — Тут стены да лес. Уйдёшь — волки сожрут. Не уйдёшь — люди. Разница невелика.

Кира молчала. В этой тишине между ними разросся холод, густой, как ночной воздух, в котором чужая жизнь слышится только через жужжание веретена.

— А ты кто такая? — спросила женщина за стеной. Голос её стал чуть мягче, но в нём всё равно звенело недоверие. — Слышно, не из наших. Говоришь странно.

— Я… не знаю, — ответила Кира. Горло пересохло, каждое слово давалось с трудом. — Просто оказалась здесь.

— Никто просто не оказывается, — сказала та после короткой паузы, в которой веретено продолжало жужжать. — Или тебя продали, или наказали.

— Никто не продавал, — тихо сказала Кира.

— Тогда наказали, — уверенно произнесла женщина. — Все думают, что у княжича мягкое сердце. А оно у него каменное.

— Он… — Кира сглотнула, будто слова могли застрять где-то в груди. — Он меня не бил.

— Пока, — отозвалась женщина, и веретено снова зашуршало, плавно, убаюкивающе, будто сама жизнь там, за стеной, текла по своей старой привычке — прясть и ждать.

Сверху вдруг послышались шаги. Медленные, тяжёлые, словно кто-то нарочно давил каждой ступнёй, проверяя, услышат ли его. Половицы застонали под сапогом. Кира вжалась в стену, прижала руки к груди.

— Спишь? — голос Владимира, глухой, но отчётливый, пробился сквозь доски.

Она не ответила.

— Слышу, что не спишь, — сказал он, тише, но ближе.

— Что вам нужно? — спросила Кира, и голос прозвучал почти спокойно.

— Посмотреть, — коротко ответил он.

— На что?

— На то, что моё.

— Я не вещь, — сказала она, едва дыша.

— Все так говорят, — усмехнулся он, — потом привыкают.

— Я не привыкну.

Он тихо засмеялся — коротко, без радости.

— Посмотрим.

Мгновение тишины. Потом глухой удар — кулак опустился в стену прямо над её головой, доски дрогнули, посыпалась пыль.

— Не бойся, — сказал он, не громко, почти устало. — Если не дерёшься — жить будешь.

— Я не боюсь, — прошептала она.

— Значит, врёшь, — ответил он, и шаги снова пошли — прочь, всё дальше, глухо, размеренно.

Кира долго сидела, не двигаясь. Деревянная лавка холодила тело, воздух был густой, влажный, пах прелой соломой. Под пальцами — что-то тонкое. Она нащупала в кармане стебель сухой травы, зверобой, сжала его между пальцами.

«Хоть что-то моё, — подумала она, чувствуя, как в груди чуть дрогнула тёплая искра. — Одно осталось».

Снаружи за стеной завыл ветер, в щели тянуло снегом — мелким, колючим. А сверху, где-то прямо над ней, снова прошёл кто-то — медленно, тяжело, как будто проверяя, жива ли она ещё.

Глава 17. Игла против кровопускания

Сквозь мутное, зыбкое окно горницы пробивался только слабый отсвет свечи, и он дрожал на стенах, словно живой. Потолок был низкий, пепельно-серый от копоти, и в тёмных углах копился густой мрак. На лавках — сброшенные кольчуги, сваленное оружие, закопчённые кружки, полураскрытые мешки. Всё пространство словно пропиталось тревогой и болью, всё было напряжено, как перед выстрелом или вспышкой ярости.

Запах пота, тяжёлого, мужского, перемешивался с железом — острым, мокрым, только что вытертым тряпкой, и с кровью, засохшей пятнами на полу. Было жарко, сыро, будто стены не дышали. Грубые ткани — плащи, накидки, конские попоны — висели на крюках, истончая запах сырости и дороги.

Кира застыла у двери, плечи напряжены, подбородок чуть поднят — не для дерзости, а чтобы не показывать слабость. Внутри у неё всё дрожало, то ли от страха, то ли от той нервной, истончённой