"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Возьми.

— Не надо, — сказала она, голос стал ещё тише.

— Возьми, — повторил он, твёрже, и в голосе прозвучала не забота, а простая необходимость. — Не милость. Просто чтоб не упала.

Кира протянула руку, взяла кусок мяса, не поднимая глаз.

— Спасибо.

— Иди, — бросил он коротко.

Она шагнула к двери, дружинники расступились, провожая взглядами. За спиной кто-то пробурчал:

— Гляди, княжич новую себе нашёл.

— Замолчи, — тихо сказал Владимир, не оборачиваясь. В комнате стало совсем тихо — смех сдох сразу, будто его не было.

Кира вышла, растворилась в холодном, промозглом коридоре. Малуша осталась у двери, задержалась на пороге, потом повернулась к сыну — взгляд внимательный, колючий, в нём была и тревога, и сила, которую она никогда не показывала при других.

— Опасная, — негромко сказала Малуша, не отводя взгляда от сына. В голосе прозвучала не угроза, а старое, почти материнское беспокойство.

— Потому и оставлю при себе, — спокойно ответил Владимир. Лицо его было закрытое, но в голосе скользнуло что-то упрямое, внутреннее.

Малуша коротко хмыкнула, бросила взгляд в сторону, будто не хотела показывать, что его слова задели.

— Грек теперь тебя ненавидит, — заметила она, как бы между делом.

— Пусть, — коротко бросил Владимир. — Лучше ненависть, чем бесполезность.

Он слышал, как её шаги стихли в коридоре, будто растворились в тяжёлом, тягучем воздухе терема. Дверь за ней закрылась так мягко, что в комнате даже не осталось эха — только привычная тишина, пахнущая воском, железом, потом и усталостью.

Владимир остался один. Свет от лучины метался по стенам, по покосившемуся столу, по заваленной оружием лавке, по тому месту, где ещё недавно стояла Кира, сжимая кусок мяса в кулаке.

Он смотрел туда долго, не мигая, словно пытался разглядеть сквозь толщу времени и стены что‑то важное, но недоступное. Молчал. Сгибал и разгибал пальцы, осторожно, будто всё ещё не верил, что рука слушается, что боль отступила. Внутри всё сжалось от странного, тягучего чувства — что-то чужое, тревожное, но и почти спасительное вдруг появилось в этом доме, и теперь уже не уйдёт.

Он закрыл глаза, вздохнул — тихо, сдержанно, чтобы никто не услышал. И снова остался наедине с собой, с тёмной, вязкой ночью, в которой за стеной кто‑то прял, а где‑то далеко, под слоем снега и страха, другая жизнь ждала его первого неверного шага.

Глава 18. Цена прямого взгляда

Дверь за её спиной закрылась мягко, почти беззвучно, и в тот же миг в горнице будто стало теснее. Кира шагнула вперёд, стараясь идти ровно, не показывать, как ноет нога. Воздух был тяжёлый — всё здесь пахло копчёным жиром, глухим дымом, потом, чьей-то выцветшей злостью. Стены были вытерты ладонями, в трещинах — тёмные разводы, на лавках валялись остатки ужина, над самым столом висел мутный свет лучины.

Владимир сидел на лавке, небрежно, в кольчужной рубахе без пояса, рука аккуратно перевязана свежей, ещё не запятнанной повязкой. Ближе к печи — кормилец, седой, плечистый, с жёсткими складками на лице, будто все заботы мира отразились у него на лбу. Около стола — несколько дружинников, их лица расплывались в тени, только глаза блестели, как мёд на солнце, в голосе то и дело проскальзывал ленивый смешок.

— Звала? — спросила Кира, и голос её дрогнул, но не сорвался, вынырнул в этой душной тишине, как глоток холодной воды.

Кто-то из дружинников хмыкнул, отрывисто, и с ленцой бросил:

— Гляди, и не кланяется.

Владимир не ответил сразу. Он сделал глоток из чары, отставил сосуд с привычной медлительностью, посмотрел на Киру долгим, тяжёлым взглядом.

— Подойди, — сказал он спокойно, без угрозы и ласки.

Она подошла, чувствуя, как с каждым шагом тянет вниз усталость, как половицы скрипят под босыми ступнями.

— Что с рукой? — спросила она, едва слышно.

— Смотрю, сама пришла спросить, — произнёс он, не отводя взгляда. — Сиди.

Она не села. Стояла, сжав руки перед собой, будто искала, за что ухватиться.

— Говорят, ты смелая, — произнёс кормилец, не глядя на неё, только морщины стали глубже. — Слишком.

— Я просто делала то, что надо, — сказала она, глядя перед собой.

— Смелая, — повторил он, упрямо, медленно. — А вот глупая ли — сейчас узнаем.

По лавке пробежал смех, кто-то шепнул что-то на ухо соседу, но в этих звуках не было злобы, только хмельная усталость.

Владимир поднял глаза. И в этот миг, когда их взгляды встретились, в горнице стало так тихо, что даже скрипевшая где-то в углу мышь замолчала. Тишина тянулась, растягивалась между ними, будто кто-то забыл сделать последний вдох.

— Глаза опусти, — тихо сказал он, в голосе не было угрозы, но за каждым словом тянулась тяжёлая, тёмная тень.

— Почему? — спросила она, почти по-детски.

— Так принято, — ответил Владимир, не отводя взгляда, будто проверяя, где граница её упрямства.

— В моём... — она запнулась, выдохнула тише. — У нас — принято смотреть, когда говорят.

— Здесь — нет, — спокойно, почти лениво, будто это не обсуждается. — Опусти.

Она не двинулась, дыхание стало частым, горячим. Сердце стучало, как чужой кулак по двери.

— Гляди, упёрлась, — пробурчал один из дружинников, ухмыляясь. — Как жеребёнок, что не знает хомута.

— Молчи, — резко бросил Владимир, не отрываясь от Киры, и тот сразу умолк, пряча улыбку в кружку.

Она стояла, всё ещё глядя ему в лицо, будто только так могла защитить себя от чужой воли.

— Я не хотела... — начала Кира, голос дрожал, но не срывался. — Просто... вы говорите со мной, а я...

— Ты смотришь, как равная, — перебил он, и в этом голосе была тьма, что не терпит возражения. — А равной ты мне не будешь.

— Я не хотела обидеть, — сказала она, и голос стал совсем слабым.

— Уже обидела.

Он медленно встал, сдерживая усталую тяжесть, и шагнул ближе. Теперь она смотрела на него снизу вверх, а во взгляде его не было ни жалости, ни злости — только ледяная ясность, будто всё уже решено заранее.

— Думаешь, раз руку мне спасла — теперь можешь смотреть прямо? — голос у него стал глуже, тяжелее, будто каждое слово шло сквозь ледяную воду.

— Я думала... так правильно, —