Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— А при холодной что даёшь?

— Полынь, — сказала Кира, но после вопроса Малуши чуть замешкалась.

— Горькую или чёрную?

Ответа не было. Тишина повисла, только веретено в углу жужжало, будто кто-то скреб лезвием по камню.

— Молчи? — спросила Малуша, не осуждая, а будто подтверждая свои мысли. — А ведь должна знать. Если училась.

— Не всё помню, — Кира тихо, с трудом выдавила из себя.

— Конечно, — с короткой усмешкой кивнула Малуша, и вдруг наклонилась вперёд, взглянула пристально. — А читать умеешь?

Кира вздрогнула — будто что-то острое кольнуло между лопаток.

— Нет, — ответила Кира, пытаясь не выдать дрожи в голосе.

— Точно? — голос Малуши стал чуть мягче, но за этой мягкостью чувствовалась сталь, опыт многих лет. — А то греки говорят, ты на их черты глядела, будто понимаешь.

— Я... я просто смотрела, — Кира сглотнула, чувствуя, как пересыхает горло.

— Просто, — повторила Малуша, ни тени доверия.

— Я не умею читать, — чуть громче, упрямо, будто хотелось выдавить из себя эту ложь силой.

— Не умеешь, — медленно кивнула Малуша. — А слова твои какие‑то… не те. Не здешние.

— Я... выросла не здесь, — пробормотала Кира, глядя в пол.

— Где ж?

— У бабки…

— У бабки, — перебила Малуша, уже почти с усталостью. — Вижу. Всё у бабки. И трава от бабки, и слова от бабки, и память у бабки осталась.

Она поднялась с лавки, подошла ближе. Девушки у прялок чуть замедлили движение рук, не отрывая взгляда от своих нитей, но в комнате будто стало теснее.

— Смотри на меня, — тихо сказала Малуша.

Кира подняла глаза, стараясь не отступить — взгляд Малуши был глубоким, внимательным, холодным, будто она искала что‑то у неё под кожей.

— Не бойся, — произнесла Малуша тем же мягким голосом, в котором всё равно чувствовалась власть. — Я ведь не кусаюсь.

— Я не боюсь, — соврала Кира, чувствуя, как сжимается горло.

— Хорошо, — чуть улыбнулась Малуша. — А теперь скажи — что ты сделала княжичу, когда лечила руку?

— Очистила, — сказала Кира, руки сжались крепче на чаше.

— Чем?

— Уксусом.

— Где взяла уксус?

— У грека.

— У грека, — повторила Малуша, всматриваясь в неё пристальнее. — А грек тебе дал просто так?

— Он... не видел, — выдохнула Кира.

— Украла, значит.

— Нет. Я взяла немного. Потом вернула.

— Вернула, — повторила Малуша, чуть усмехнувшись. — Всё возвращаешь, вижу. И слова, и травы, и чужое добро. Только прошлое не возвращаешь.

Пауза повисла, тяжёлая, вязкая. Слышно было, как где‑то капает воск со свечи — ровно, упрямо, как время.

— Скажи, — произнесла Малуша, подбрасывая крупу в ладони, — ты что умеешь ещё? Кроме трав?

— Шить, — тихо сказала Кира, глядя в край лавки.

— И всё? — спросила Малуша, не отрывая взгляда от зерна.

— Да, — ответила Кира, упрямо, будто сама себе не верила.

— А лечить мужика от ссоры умеешь? — спросила Малуша неожиданно.

Кира не поняла, посмотрела вопросительно.

— Что?

— Чтобы не ругался, не бил. Есть травы такие, — пояснила Малуша, голос стал почти ласковым.

— Нет, — выдохнула Кира. — Не знаю таких.

— Значит, не знаешь самого нужного, — с усмешкой подытожила Малуша и снова села на лавку, перебирая крупу медленно, задумчиво. — У нас мужики-то как? Один день ласков, другой — словно беса в него впустили. Тут без травы не обойдёшься.

Кира молчала, опустила взгляд, сжимая подол рубахи так, что костяшки побелели.

— Ну ладно, — наконец сказала Малуша. — Не всех бабкам учат по уму. Некоторые только листья сушат да шепчут что-то. А у вас, говоришь, деревня какая?

— Под Переяславлем, — тихо повторила Кира.

— Под Переяславлем, — кивнула Малуша, будто для себя, — а река у вас там какая течёт?

Кира не сразу поняла, что вопрос не просто так. Молчала, стараясь вспомнить хоть что-то, что бы могло прозвучать правдой.

Сердце заколотилось сильнее.

— Большая, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Широкая...

— Широкая, — повторила Малуша медленно, будто перетирая каждое слово сквозь зубы. — Как Днепр, что ли?

— Ну... да, может быть, как Днепр, — неуверенно пробормотала Кира, глотая слюну, чтобы не выдать волнения.

— Рыбу ловите? — неотрывно спросила Малуша, не сводя глаз.

— Ловят, — выдохнула Кира, и это было уже просто словом, спасательным кругом.

— А плотины там есть? — чуть тише спросила Малуша, будто невзначай.

— Есть, — вырвалось у Киры, не подумав. — Большие... с мостами...

Пальцы Малуши остановились, зерно рассыпалось по корыту с глухим, неровным стуком.

— Плотины, говоришь? — медленно повторила она, теперь каждое слово тянулось вязко, с паузой.

Кира моргнула, как будто не расслышала, но молчание давило сильнее, чем любой окрик.

— Я... — начала она, но слова застряли в горле.

— Что — ты? — тихо спросила Малуша, и взгляд стал острым, цепким, как игла в пальцах. — Какие такие плотины?

— Ну... я не знаю... так у нас называют... запруды, наверное, — быстро проговорила Кира, едва не запнувшись на слове. — Чтобы воду держать.

— Запруды, — повторила Малуша, не отводя глаз. — А мосты при чём?

— Так... через воду... — Кира сглотнула, взгляд метнулся к полу. — Чтобы переходить.

— Через запруду? — уточнила Малуша, и голос стал чуть тише, будто она проверяла, дрогнет ли что‑то в Кирином лице.

— Ну... — Кира замялась, в голове путая все слова, ища хоть какую‑то спасительную правду. — Я... не помню точно.

— Не помнишь, — тихо сказала Малуша, кивнув, как будто уже знала ответ заранее. — А говоришь, большая.

— Большая, — прошептала Кира.

— Широкая, — добавила Малуша, перекладывая горошины с одной ладони на другую. — С плотинами. С мостами.

Кира опустила глаза, чувствуя, как под ногами будто разливается холод — тяжёлый, вязкий, похожий на тот, что был ночью на земляном полу.

— Может, я не так сказала, — попыталась оправдаться Кира, но голос прозвучал слишком тихо, чтобы всерьёз возразить.

— Может, — почти мягко повторила Малуша, как будто подыгрывала.