Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Дверь опять открылась, и в проёме возник кормилец. Высокий, сутулый, с тяжёлым лицом, в котором не осталось ни усталости, ни жалости.

— Всё? — спросил он, и голос его был хриплым, чуть сиплым от холода.

Она кивнула — раз, медленно, чтобы не закружилась голова.

Он посмотрел на пол — увидел кровь, перемешанную с горохом, серые разводы от уксуса, и задержал взгляд на кольчуге, которая теперь напоминала мокрый, оживший панцирь.

— Встань, — сказал он, и в голосе не было ни злобы, ни сожаления — просто необходимость.

Она попробовала, не смогла — ноги дрожали, как у человека после лихорадки. Тогда обхватила рукой стену, медленно поднялась, стараясь не стонать, не показывать слабости.

— Кто велел тебя сюда — сам пусть и решает, — произнёс кормилец после короткой паузы. — Я бы отпустил.

— Он не отпустит, — сказала она, и слова прозвучали так тихо, будто только себе.

Кормилец взглянул ей в глаза, губы сжались в тонкую линию — то ли зло, то ли жалость, а может, и то и другое.

— Тогда запомни, — проговорил он тихо, медленно, будто отмерял каждое слово. — Кричать поздно. Лучше не молчи, пока бьют. Молчат только мёртвые.

Она смотрела на него, не зная — это угроза или совет, ища в глазах хоть какой‑то ответ, но ничего не увидела, кроме усталости.

Он отвернулся, шагнул к двери.

— Жива, — бросил стражам у порога. — Значит, сильная. Пусть моет руки и идёт.

Когда они ушли, Кира осталась стоять у стены. Ноги почти не держали, но она стояла, вцепившись пальцами в щель между брёвен, ощущая, как холод впивается под кожу.

«Я это пережила», — подумала она, и в этом чувстве было больше злости, чем облегчения.

За дверью кто‑то громко засмеялся, звук метнулся по коридору, будто холодный ветер.

«Ещё — не конец», — сказала она себе, сжимая кулаки, пока не заныло в костяшках.

Глава 19. Взгляд Малуши

Рабыня повела Киру по узкому, тёмному проходу, где пахло прогорклым маслом и пылью, и кивнула на низкую дверь, обитую досками.

— Иди. Тиуна ждёт, — шепнула она, почти не глядя в глаза, исчезла в тени.

Кира вошла. Воздух в комнате был тяжёлый, чуть сладковатый — запах мёда смешивался с пряной горечью трав. В углу жужжало веретено, девушки сидели рядком, молча, глядя в пол, их лица будто стёрлись, только длинные тени от их спин ползли по стенам. Они работали так ровно и тихо, что казались частью мебели, частью этого приглушённого мира.

Малуша сидела на лавке, перебирала крупу — зерно за зерном, ловко, терпеливо. На ней была простая тёмная рубаха, волосы убраны под платок, лицо спокойное, невыразительное, будто и не случилось ничего особенного. Только глаза задержались на Кире чуть дольше обычного.

— Садись, — сказала она негромко, не поднимаясь.

Кира опустилась на край лавки, руки скользнули по шершавому дереву. Спина, колени, плечи ныло от усталости, но она старалась не выдать этого.

— Пей, — сказала Малуша, придвигая к ней глиняную чашу. — Сбитень. Тёплый. Помогает.

Кира колебалась, но взяла, сделала глоток. Горячий сбитень обжёг язык, чуть не обжёг горло — сладко, горько, пряно.

— Не боишься, что отравлю? — спросила Малуша, перебирая крупу, не поднимая взгляда.

— Зачем бы вам? — ответила Кира. В голосе не было ни вызова, ни страха, только усталость.

— Разное бывает, — усмехнулась Малуша, губы чуть дрогнули. — Лекарка ведь. Знаешь, как бывает.

— Я не лекарка. Я... я просто немного умею, — тихо сказала Кира, сжимая чашу в ладонях.

— Немного, — повторила Малуша, будто взвешивая на весах. — А руку княжичу лечила как? Немного?

— Случайно получилось, — выдохнула Кира.

— Случайно? — Малуша подняла бровь, взгляд стал колким. — Случайно живёшь, случайно лечишь. Случайно слова подбираешь. Случайная девка, значит.

Кира крепче сжала чашу, горячая керамика чуть обожгла пальцы. Молчала, не зная, что ещё сказать, потому что в каждой фразе Малуши было что-то, что нельзя было опровергнуть или оправдать.

— Я издалека, — тихо сказала Кира, и голос у неё был уже неуверенный, будто она сама не до конца верила в слова. — Из деревни под Переяславлем.

— Под каким? — перебила Малуша сразу, не давая подумать. — Под ближним или дальним?

— Ближним, — ответила Кира быстро, даже слишком быстро.

— Там лес или поле? — не отпуская, продолжила Малуша.

— Поле, — выдохнула Кира.

— Врёшь, — сказала Малуша спокойно, даже без удивления. — Под ближним — болото.

Кира опустила глаза, губы дрогнули.

— Не помню, — пробормотала она.

— Конечно, не помнишь, — усмехнулась Малуша, но взгляд оставался холодным, колючим. — А отец кто был?

— Пахарь, — сказала Кира, сжимая пальцы вокруг чаши, будто боялась уронить.

— Пахарь, — повторила Малуша, пересыпая крупу из ладони в ладонь, смотрела на зерно, будто искала в нём ответ. — Крепкий, небось. Пил?

— Нет, — тихо ответила Кира.

— Все пьют, — сказала Малуша. — И твой пил. Только скажи.

— Нет, — повторила Кира, упрямо. — Он... рано умер.

— А мать? — коротко спросила Малуша.

— Тоже, — едва слышно.

— И кто ж тебя кормил? — чуть смягчилась Малуша.

— Бабка. Повитуха.

— А имя у бабки было? — спросила она, внимательно следя за Кира.

— Агафья, — выдохнула Кира, и только после этого поняла, как звучит её голос: будто от чужого лица.

— А по отцу? — быстро, жёстко, будто ловила на ошибке.

Кира замялась. Руки похолодели, сбитень в чаше перестал греть.

— Не помню, — выдохнула Кира, плечи её ссутулились, пальцы сжали чашу крепче.

— Не помнишь, — повторила Малуша, выдохнула медленно, словно взвешивала каждую Кирино «не помню» на ладони. — У тебя много, вижу, не помнится.

Она взяла горсть крупы, бросила в корыто — зёрна стукнули глухо, как дождь по крыше, но ни одна не откатилась в сторону.

— А травы-то где учила? У той бабки?

— Да, — ответила Кира, глядя в пол.

— А чернобыльник от чего прикладывать?

— От лихорадки, — сказала Кира, чуть уверенней.

— От какой?

— От... горячей, — на миг запнулась, но ответила.

— От горячей? — Малуша хмыкнула, уголок губ дрогнул. — Бывает и холодная.

—