Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Кто тебя учил? — спросил он, не отводя взгляда.

— Никто из ваших, — ответила Кира, не моргнув.

— Из наших и не смог бы, — буркнул он, уголки губ дёрнулись, но не в усмешке.

Долго смотрел на неё, будто пытался понять — кто перед ним, человек или что-то другое, то ли враг, то ли спасение.

Потом резко повернулся к греку:

— Уйди.

— Господин… — попытался возразить тот.

— Уйди, — повторил Владимир, и голос его был такой, что не ослушаться стало невозможно. — Вон.

Грек, прижимая к груди чашу, пятясь, отошёл к двери, шепча молитву — о богохульстве, о проклятии, об их общей беде. Но никто не слушал.

— Всё, — сказала Кира, вытирая руки о тряпицу, пальцы дрожали от усталости и напряжения. — Гной больше не идёт.

— Покажи, — коротко приказал Владимир.

Она аккуратно отступила, стараясь не касаться его ног, — хотела, чтобы между ними оставалась хоть какая‑то дистанция. Он поднял руку, внимательно разглядел перевязку: ровно, туго, прямо по суставу. Осторожно шевельнул пальцами, лицо чуть дёрнулось, будто проверял чужую работу.

— Не болит? — спросила она, тихо, не глядя в глаза.

— Терпимо, — ответил он, в голосе больше силы, чем минуту назад.

Грек стоял чуть в стороне, губы тонкие, стиснуты, по вискам вздулись синие жилы.

— Это не врачевание, — прохрипел он, с трудом сдерживая себя. — Это бесовское вмешательство.

— Главное, что жив, — бросил один из дружинников, скосив взгляд на Владимира. — И рука цела.

— Жив… пока, — огрызнулся грек. — Но дух зла не спит. Всё это выйдет боком, увидите…

— Замолчи, — спокойно сказал Владимир, не повышая голоса. — Сказано: пусть лечит — значит, лечит.

Грек сжал свиток так, что побелели костяшки пальцев. Лицо стало серым, губы сжались в нитку.

— Твоему роду не к добру, — выдохнул он. — Женщина с нечистой рукой — знак беды.

— А ты у нас что, знак счастья? — фыркнул дружинник, не скрывая злости. — Неделю лечил — толку не было.

— Я служу по науке, — вдруг повысил голос грек, захрипел. — По науке святой и древней!

— Древней, да тухлой, — пробормотал второй дружинник.

Малуша, не мигая, шагнула ближе, уставилась на грека холодно, жёстко.

— Замолчи, лекарь, — отрезала она. — Тут решает княжич, а не твои бумажки.

Он резко обернулся к ней, глаза налились злостью:

— Ты не знаешь, что творишь. Сеешь зло. Женщина не может лечить кровь. Это против небесного закона.

Кира молчала, стояла чуть в стороне, чувствуя, как усталость пробирает до костей. Владимир всё ещё смотрел на неё, будто что-то решал внутри себя — долго, пристально, так, словно впервые видел перед собой человека, а не пленницу.

— Повернись, — сказал Владимир тихо, чуть приглушённо, будто что‑то пробовал в этом тоне.

Кира не сразу поняла, что он требует, замерла, глядя на него.

— Что? — переспросила, осторожно.

— Я сказал — повернись, — повторил он, всё так же без резких движений, но с той силой, что не оставляла выбора.

Она медленно повернулась боком, чувствуя, как взгляд его скользит по плечу, шее, руке — не как по женщине, а как по инструменту, по новой вещи, которую только что попробовали на прочность.

Он смотрел долго, в комнате будто исчез воздух. Ни слова, ни вздоха, только глаза — светлые, уставшие, впитывающие каждую деталь, будто в них была спрятана какая‑то особая память.

— Всё, — сказал наконец, хрипло, отступая. — Можешь идти.

Она кивнула, но не сделала ни шага — стояла, вжимая ладони в тряпку.

— А если… если воспалится снова? — спросила, стараясь говорить ровно.

— Придёшь, — коротко ответил он. — Без зова.

— Поняла, — сказала она, почти шёпотом.

Вдруг грек с шумом бросил свиток на пол, тот мгновенно затлел, рассыпался пеплом по доскам — огонь взялся от свечи, но никто не помешал.

— Пусть её бесы задушат! — выкрикнул он, голос срывался, полон злобы и бессилия.

Дружинники захохотали, кто‑то даже хлопнул ладонью по столу:

— Гляди, лекарь, — сказал один, ухмыляясь, — твой свиток‑то и сгорел, не её.

Грек уставился на Киру. В его взгляде было что‑то липкое, тёмное, будто всю жизнь он копил этот страх — и теперь наконец нашёл ему имя.

— Сгниёшь, — прошипел грек, голос стал тонким, ядовитым, будто яд сочился сквозь зубы. — Здесь не место тебе.

Кира сжала руки за спиной, чувствуя, как ногти врезаются в кожу.

— Я делала, что нужно, — тихо ответила она, не глядя ему в глаза.

— Не тебе решать, что нужно, — бросил он, уже почти оборачиваясь к выходу. — Всё решено до тебя, и после тоже.

Малуша вдруг шагнула ближе, и голос у неё стал острым, как железо:

— Всё, довольно. Княжичу покой нужен.

— Да чтоб ему… — начал грек, но осёкся, встретившись взглядом с Владимиром.

Владимир поднял глаза — коротко, сдержанно, но так, что воздух сразу потяжелел.

— Ещё слово — и выметешься, — сказал он тихо, почти беззвучно.

Грек опустил голову, сжал свитки, как потерянный.

— Как скажешь, княжич, — пробормотал он, не рискуя даже взглянуть на остальных.

Он медленно вышел, почти шаркая, прижимая к груди обрывки своих бумажек, будто в них хранилась последняя надежда.

Малуша проводила его взглядом — хмурым, оценивающим. Потом повернулась к Кире, в глазах — холодная забота, в которой больше строгости, чем сочувствия.

— Работай, — сказала Малуша, глядя на Киру строго, без лишних слов. — Говори мало, делай дело. Тогда проживёшь.

Кира кивнула коротко.

— Поняла.

Владимир не отводил взгляда, пристального, тяжёлого, как будто рассматривал не её, а какую-то чужую загадку. Он молчал долго, так что Кира, не выдержав, отвела глаза, почувствовала жар на щеках.

— Что, страшно? — спросил он наконец, и голос его был спокойным, без угрозы.

— Нет, — ответила она, соврав и это зная.

Он кивнул, губы чуть дрогнули, будто в знак согласия.

— Хорошо. Страх мешает работать.

Она шагнула к двери, но он поднял руку, задержал её движение.

— Подожди.

— Что? — тихо спросила Кира, повернувшись.

Он оглядел стол, нашёл взглядом то, что искал, отрезал ножом кусок сушёного