Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

силы, которая появляется, когда уже всё решено не тобой. Она слышала, как кто-то кашлянул в дальнем углу, как поскрипывает половица под чужой ногой, как отливает за окошком дождь, — и в этом гуле, густом, как простуженное дыхание, всё становилось частью единого ритма, в котором она оказалась случайно, но теперь уже не могла уйти.

— Давай уже, — буркнул страж позади, толкнув её в локоть, от резкого движения стало больно. — Княжич велел.

Она шагнула, чувствуя, как в носу сразу зачесался этот острый, густой запах, как жарко от чада, от крови, что ещё не высохла. На лавке, чуть в стороне, сидел Владимир — спина сгорблена, губы сжаты, в глазах злость. Левая рука неестественно вывернута, на колене перевязана грязной тряпкой, под которой проступила тёмная, сочащаяся кровь; пальцы опухли, кожа посерела.

Рядом на корточках, склонившись, шептал что-то Грек — волосы слиплись, руки тонкие, быстрые, бледные, — он водил ими над раной, нашёптывал непонятные слова.

— Что ты там бормочешь, а? — раздражённо бросил один из дружинников, вытирая губы грязным рукавом. — Опять духи своих зовёшь?

— Молчи, варвар, — сипло огрызнулся Грек. — Молчи, когда творится врачевание.

— Врачевание, — хмыкнул другой, — он кровь льёт, а ты бумажки листаешь.

Грек поднял глаза, и белки у него были налиты красным, будто давно не спал.

— Я ищу дурную кровь, — пробормотал он. — Надо дать ей выйти.

— Куда выйти? — скривился Владимир. — У меня вся рука гниёт, а он всё выходит ищет.

Грек опустил голову, забормотал, срываясь:

— Господин... тело горячо, я жгу и читаю молитву. Если кровь дурная, она уйдёт...

— Не уйдёт, — спокойно, чётко сказала Кира, не повышая голоса, но так, что сразу все обернулись.

— Что? — рявкнул дружинник, нахмурившись.

— Заноза осталась, — произнесла она, и воздух будто стал чище, холоднее. — Пока она там — хоть весь изжаришь, не поможет.

Владимир прищурился, вглядываясь в неё, будто впервые увидел. В его глазах вспыхнула искра — недоверие, злость и вдруг интерес, опасный, как нож на ладони.

— Ты откуда знаешь? — Владимир не сводил с неё взгляда, в голосе появилась сухая, едкая настороженность.

— Я вижу, где покраснение, где пульсирует, — тихо объяснила Кира, вглядываясь в его руку, как в карту, по которой можно идти к спасению или гибели. — Там глубоко, под кожей. Надо вытащить.

Грек перекрестился, пятясь назад, словно увидел перед собой нечистую силу.

— Нет, — замотал он головой. — Нельзя. Откроется кровь — не остановишь.

— Уже течёт, — спокойно ответила Кира, шагнув ближе. — Видишь, темнеет? Это гной под кожей.

Дружинник подошёл, смерил взглядом грека, фыркнул презрительно:

— Так режь, чего ждёшь, старый.

— Нет! — выкрикнул Грек, сжимая чашу, будто щит. — Надо сжечь благовоние, прочесть…

— Отойди, — сказал Владимир, морщась от боли, губы побелели.

— Но княжич…

— Отойди, я сказал, — голос стал совсем жёстким, и Грек медленно, почти спотыкаясь, отступил, дрожа, как больной пёс, держал ланцет на вытянутой руке.

— Дай сюда, — Кира подошла, протянула ладонь за инструментом.

— Ты?! — Грек захлебнулся, у него в глазах мелькнул ужас. — Женщина? Нет, нет, это грех!

— Он умрёт, — глухо сказала Кира. — Если не достану сейчас — гной пойдёт в плечо, потом в сердце.

Малуша, стоявшая у стены, всё это время не проронила ни слова, теперь холодно произнесла:

— Пусть попробует. Грек уже час режет воздух.

— Ты не понимаешь… — попытался возразить Грек, но дружинник не стал слушать — вырвал ланцет, сунул Кире в ладонь, грубо, не раздумывая:

— На, ведьма, покажи, что умеешь.

Кира сжала рукоятку ланцета, металл был липким, холодным, чуть тёплым от чужих рук. Воздух будто остановился, все замерли, всматриваясь — кто с подозрением, кто с надеждой, кто с тайной злобой.

— Нужна горячая вода. И чистая тряпка, — твёрдо сказала Кира, не глядя по сторонам.

— Тряпка? — хохотнул дружинник, пересмешник, глядя на других. — У нас мечи моют песком, а ты воду ищешь.

— Принесите, — резко перебил Владимир, и в голосе его было столько холода, что спорить не захотелось никому.

Наступила пауза, тяжёлая, сгорбленная — только потом кто-то нехотя вышел, послышались тяжёлые шаги.

Грек стоял, бормоча молитву себе под нос, дрожа мелкой дрожью.

— Замолчи, — бросила Кира, не оборачиваясь. — Мешаешь.

Он побледнел, язык словно прилип к нёбу, и молитва оборвалась.

Когда принесли кувшин с водой и кусок ткани, Кира подставила ланцет под огонь свечи. Металл зашипел, потемнел.

— Ты что делаешь? — ахнул грек, глаза выпучил, будто увидел чудо.

— Грею, — коротко ответила она, глядя только на железо. — Чтобы не занести грязь.

Он перекрестился, губы беззвучно шевелились, будто сам уже говорил за упокой.

Кира присела перед Владимиром, близко, так, что чувствовала жар его тела, запах пота и крови.

— Держи руку, — тихо сказала она, готовясь.

— Держу, — прохрипел он, стиснув зубы, пальцы побелели.

Она осторожно поддела кожу ланцетом, стараясь не думать — ни о себе, ни о них, ни о том, что будет дальше. Металл вошёл в воспалённое место, плотно, туго, и тут же из раны хлынула мутная, густая кровь, смешанная с гноем. Владимир выругался сквозь зубы, лицо его побелело, но не шелохнулся. Сбоку дружинник замолчал, только шумно втянул воздух, а Малуша внимательно следила за каждым движением, не моргая.

— Всё, — сказала Кира, обтирая ладонь о тряпку. — Тихо. Не дёргайся.

— Глубже, — прохрипел Владимир, стиснув зубы, пытаясь не смотреть на рану.

— Хватит. Заноза вышла, — твёрдо ответила она.

Она вытянула из раны тёмный, кривой кусочек дерева, положила его на край глиняной чаши. Кровь стекала по пальцам, но остановилась, пульс стихал.

Грек побледнел, лицо вытянулось, он торопливо перекрестился:

— Неверно! Так нельзя! Надо запечатать молитвой! Без молитвы — только беда…

— Зашью, — ровно сказала Кира, не поднимая глаз. — Потом смажу мёдом. Он тянет воспаление.

— Мёдом? — дружинник заржал, не сдержавшись. — Сладость от боли?

— От гнили, — сухо бросила Кира, и голос её был будто камень по льду.

Малуша подошла ближе, склонилась над Владимиром, глядя на руку.

— Пульс меньше, — сказала тихо, не для других, для себя. — Работает.

Владимир поднял глаза, встретился взглядом