Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

По сторонам теснились дома — бревенчатые, с кривыми крышами, из щелей тянуло холодом и запахом хвороста. Где‑то за плетнём хлопали дверцы, визжали свиньи, лаяли собаки. Из-за оград выглядывали дети — в рваных рубахах, с испачканными лицами; один, не выдержав, швырнул комок грязи, попал ей в плечо, и рассмеялся тонко, зло.

— Глянь, вон, баба какая! — крикнул кто-то из‑за забора, и смех прокатился вслед, как камень по льду.

Кира не обернулась. Она шла, стиснув зубы, почти не чувствуя ног. Всё вокруг расплывалось в сером, мокром мареве — Киев жил, ревел, дышал, а она двигалась внутри него, как тень, чужая, бесправная, словно уже не человек, а кусок будущего, принесённый сюда силой.

— Ведьма! — крикнул мальчишка из-за плетня, и голос его резанул по сырому воздуху, как камышовый нож.

— Ведьма! Ведьма! — подхватили другие, их визг был тонкий, пронзительный, будто сам город радовался чужой беде.

— Да чтоб вас, — процедил один из стражей, бросив на детей тяжёлый взгляд. — Всё слышат, всё повторяют. Ни воли, ни ума.

— Не ведьма я, — тихо сказала Кира, но слова эти тонули в шуме, в гвалте голосов, в реве живого города.

— А кто? — спросил старший, не поворачиваясь. — Знахарка, что ли? Или баба лесная?

— Врач, — едва слышно ответила она, скрипя горлом, в котором застряла пыль дороги.

— Кто? — удивился тот, сбавив шаг.

— Лечу людей, — глухо выдохнула Кира, с трудом выговаривая слова.

— Ну-ну, — усмехнулся старший. — Вон и князь у нас лечит — только мечом, — бросил с ухмылкой, и остальные засмеялись, будто это была старая, многократно повторённая шутка.

Они подошли к воротам. Дубовые створки высились прямо перед ними, обиты железом, тёмные, холодные, как скала. На щитах — клочья меха, узлы из тряпок, ремни, амулеты, кресты и кольца из меди; всё это дрожало на ветру, цеплялось друг за друга, звенело, будто мёртвые хотели говорить. От свежего дегтя щипало в горле, стоял едкий, приторный запах, будто варили смолу.

— Отворяйте! — крикнул старший, рывком подтягивая Кирy ближе к воротам.

Сверху, из-за бревенчатого частокола, послышался голос — сиплый, осторожный, как у человека, что слишком часто видел смерть:

— Кто такие?

— С дружины княжича! Ведём пленницу, — отозвался старший, не терпя возражений.

— Какую ещё пленницу? — не сразу спросили сверху.

— С болота.

— С болот-то? — в голосе засел страх, будто с болот шло только худшее. — А может, чума с ней?

— Да чтоб тебе! — выругался старший, сплюнул в грязь. — Приказ княжич давал лично. Хочешь, сам спроси — он за спиной твоей!

Сверху что-то скрипнуло, покатилось по бревнам. Тяжёлая задвижка упала, и ворота, заскрежетав, начали открываться — медленно, с глухим, долгим стоном.

Внутри оказалось хуже, чем снаружи. Воздух был густой, тёплый, липкий, как в кузне, где куют чужую судьбу. Здесь пахло всем сразу: свежим мясом, прокисшим пивом, острым дымом, конской мочой, человеческим потом. По двору ходили люди — кто с вёдрами, кто с медными котлами, кто тащил доски, другой ругался, махая руками, всё смешивалось, двигалось, бурлило в едином, тяжёлом гуле.

— С дороги! — крикнул старший, сипло, скомандовал чужим голосом. — Проход княжичу!

Никто не сдвинулся. Толпа была густая, тугая, как вязкая река — одни махали вёдрами, другие таскали доски, кто‑то ругался, и только после того, как стражник пнул ведро, вода с грязью расплескалась по ногам ближайшего паренька, все наконец отшатнулись. Парень хотел выругаться, уже потянулся за словом, но, увидев Кирины связанные руки, осёкся — рот приоткрылся, но голос так и не вышел.

— А это кто? — спросил он, и по двору пробежал шёпот.

— Да ведьма, говорят, — хмыкнул кто‑то из-за спины, не глядя, с ленцой в голосе.

— Не ведьма, — снова выдохнула Кира, но голос был слабый, едва слышный среди шума.

— Да хватит тебе, — резко оборвал стражник, дернув её сильнее, словно устал от этого чужого, непонятного упрямства. — Всё равно никто не слушает.

Он дёрнул её за руку, рывком, будто хотел разом вытащить наружу всю боль этого дня.

— Сюда, — бросил через плечо одному из младших. — В гридницу веди.

— А если княжича нет? — неуверенно спросил тот, теребя край рукава.

— Есть. Слышал — только что вернулся, — отрезал старший, не терпя лишних слов.

— С охоты? — шепнул кто‑то рядом, будто боялся, что слово разбудит опасность.

— Ага. С трофеями, — усмехнулся другой, держа в руках топор.

— Какими? — спросил парнишка, вытянув шею.

— С ней, вот, например, — и в этих словах было столько холодного, что стало ясно — спорить не о чем.

Кира подняла голову, тяжело, как будто вытаскивала её из ледяной воды. Ворота в глубине двора вели к деревянной лестнице, скользкой, с чёрными пятнами, под навесом тесно стояли трое. В центре — он.

Владимир опёрся на перила, рука сжала перчатку так крепко, что кожа побелела на костяшках. Лицо усталое, под глазами тени, в уголках рта сдержанная злость, но в глазах — не усталость даже, а жёсткая, выжженная внимательность, как у зверя, что всю ночь бежал и теперь не отпустит ни одной детали.

— Привели, — сказал старший, остановившись у подножия лестницы, где каждый ступень скрипел по‑старому, будто всё здесь знало цену чужих следов. — Как велено.

Владимир спустился на одну ступень, не спеша, рука всё так же сжимала перчатку. Тень от навеса легла ему на лицо, но глаза были видны — тяжёлые, уставшие, но твёрдые.

— Живая? — спросил он, не повышая голоса.

— Да, — коротко отозвался старший.

— Говорит?

— Да не замолкает, княжич, — ухмыльнулся тот. — Всё “не ведьма” да “врач”.

Владимир посмотрел на неё. Долго, внимательно — так, как смотрят на что-то, чего не ждёшь увидеть. В его взгляде не было жалости, только усталый, жёсткий интерес.

— Сними верёвки, — сказал он, будто отдавал приказ себе.

— А если… — начал стражник, неуверенно косясь на неё.

— Снимай, — перебил Владимир, и в его голосе было столько холода, что возразить стало невозможно.

Стражник подошёл ближе, вытащил нож. Лезвие быстро, почти бесшумно, рассекло пропитанные кровью волокна. Кира вздрогнула, когда верёвка впилась в кожу последний раз, и кровь сразу же хлынула