Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— А ты попробуй, — тихо сказал Владимир, не дав слабости ни капли жизни.

— Да я бы попробовал, кабы не ты, — усмехнулся Данило, но в усмешке не было злости — только привычка к спору, к этому хмурому пути.

— Вот и молчи, — бросил княжич.

— Слушаюсь, княжич, — сказал тот, и теперь в голосе скользнуло что-то почти человеческое, усталое, но живое.

Ехали дальше. Ветер выскочил из-за кустов, срезал верхушки прошлогодних трав, принёс с собой острый, сухой запах гари — где-то впереди, быть может, за поворотом, горел костёр. Может, сторожевой пост, а может, чужой дым — никто не знал, да и спрашивать не хотелось. Всё, что было нужно, — просто ехать дальше, чтобы закончился этот день, тянущийся между болотом, страхом и пустым светом чужого утра.

— Видишь, дым, — негромко сказал кто-то, и все головы будто сами повернулись туда, где над мохнатой стеной леса клубился сизый, неспокойный столб.

— Свои? — спросил второй, на миг задержав дыхание, в голосе мелькнуло тревожное.

— Не знаю, — ответил первый, чуть помедлив, и от этой неопределённости по рядам пробежала невидимая дрожь.

— Лучше б чужие, — фыркнул третий. — Хоть бы драка, а то тянемся, как бабки на ярмарку, все кости переломали, а толку ни на грош.

— Драка, ага, — буркнул Данило, криво усмехаясь. — Чтобы головы послетали, а ты потом первый побежал к костру греться.

— Лучше греться у костра, чем в грязи валяться, — не отступал тот, и спор стал привычной частью дороги, единственным, что разбавляло вязкое молчание.

— Замолчи, — спокойно, но так, что сразу всё стихло, сказал Владимир. В его голосе было что-то, чего нельзя было не услышать: жесткая черта, которой нельзя было переступить.

После этих слов дорога будто оглохла. Кира слушала все голоса, как сквозь плотный, вязкий слой воздуха, который отделял её от остального мира. Мысли плыли где-то отдельно, как под водой — и вся сцена, вся эта дорога, лес, воины, лошади, казалась ей сверху, будто смотрела на всё глазами чужого существа. Она видела, как ряды лошадей тянутся по колее, как её собственное тело болтается поперёк седла, безвольно, как лицо распухло, и веки уже не закрываются до конца от усталости и боли. Всё происходящее стало сценой, в которой она больше не участвует, только наблюдает.

«Вот он, Киев. Я знаю, каким он будет. Я знаю, что они сделают, кого убьют, кого предадут. Я знаю их имена. Но я не могу сказать им ни одного слова. Моё знание — приговор. Я — просто факт, который ещё не случился».

— Эй, княжич, — окликнул Данило, тревога проступила в голосе. — Она ж не шевелится.

— Дышит, — отрезал Владимир, даже не взглянув в сторону.

— А если нет?

— Тогда узнаем на привале, — равнодушно ответил княжич.

— Холодный ты, — выдохнул Данило, уже не споря, а констатируя, словно про себя.

— Как лёд, — коротко согласился Владимир.

— Так легче, — пробормотал Данило, почти шёпотом.

— Кому? — спросил кто-то, и голос его был потерянный, хриплый.

— Всем, — просто сказал Владимир, и на этом разговор оборвался.

Наступила тишина, сухая, тяжёлая. Лес закончился внезапно, будто его отрезали топором, дорога пошла вниз, туман сгустился. Внизу, где-то за сырой дымкой, уже мерцали огни.

— Вон, — сказал кто-то, дрожащим голосом, будто не верил себе. — Город.

Владимир задержал взгляд на этих огнях, потом посмотрел на своих, на дорогу, и коротко бросил:

— Едем.

И Кира, болтаясь где-то между небом и землёй, между тяжёлым телом и сырой туманной пустотой, видела, как лес исчезает навсегда, а огни становятся ближе. И понимала — это не приближение города, не конец пути, а конец свободы, последний шаг за ту черту, откуда уже не бывает возвращения.

Часть 2. Терем. Глава 16. Золотая клетка на Горе

Киев гудел — глухо, вязко, как живое тело, полное дыма и голосов. Воздух стоял тяжёлый, давящий: пахло гарью, мокрой шерстью, дегтем, потом, хлебом, что пригорал где-то в печах, и сыростью от реки, тянущей снизу ледяным дыханием. В этом воздухе нельзя было дышать — только глотать его, будто грязь.

Кира едва держалась на ногах. Сапоги скользили по неровному настилу, доски были склизкие, почерневшие от дождя и помоев, и каждый шаг отдавался болью в коленях, тупой, упрямой, будто что-то ломалось внутри. Верёвки на запястьях распухли, пропитались кровью, кожа под ними содрана до живого, липла к мокрой ткани, и каждый рывок отзывался жгучим, резким уколом.

— Быстрей давай! — рявкнул один из стражей, дёргая её вперёд, словно зверя, которого ведут на торг. — Не в гости идёшь!

Она споткнулась, оступилась, чуть не рухнула лицом прямо в грязь. Второй, не замедлив шага, толкнул её в спину.

— Осторожней ты, — сказал первый, ухмыльнувшись. — Княжичу с синяками не покажешь.

— Да хоть с синяками, — лениво ответил второй, не глядя. — Ему не красоту смотреть.

— А ты откуда знаешь, что ему смотреть?

— А ты, значит, знаешь?

— Заткнитесь оба, — прошипела Кира, почти не своим голосом, и остановилась.

Стражник, что шёл ближе, на миг замер, потом хохотнул низко, коротко:

— Слышь, она ещё и говорить умеет.

— Ещё бы и кусалась, — добавил другой, хрипло усмехаясь. — Совсем бы как зверь была.

— Может, и кусаюсь, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх, глаза её горели мутным блеском.

— Попробуй, — сказал первый, склоняясь ближе, почти касаясь её волос. Изо рта у него пахло мёдом и луком, этот запах был тёплый, тяжёлый, мерзкий. — Только зубы потом собирать будешь.

— Сказано же — не трогай её, — рявкнул сзади старший, хриплый голос с металлической усталостью. — Князь сам велел живую доставить.

— Да я и не трогаю, — отозвался тот, отступая, но не сразу. — Просто… любопытно.

— Любопытство у тебя до поры, — резко оборвал старший. — Шагай давай, нечего языком чесать.

Они снова потащили её вперёд. Город поднимался по склону, и чем выше — тем гуще становился дым, крепче вонь. Улица шла вверх, скользкая, слякотная, доски под ногами пропитаны чем‑то жирным, между ними сочилась тёмная жижа. Каждый шаг звучал