Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

за пять минут он рассказал всю свою жизнь после гимназии. Киевский университет, потом фронт и офицерство в германскую, два ордена, погоны штабса, после ранения уволился и осел в Екатеринодаре, где год назад его мобилизовал Корнилов. Служил в тылу по аудиторской части, отчего совсем не бедствовал — катался с разного рода инспекциями и комиссиями по всей подконтрольной территории, нагонял кошмары на тыловиков.

Наконец, выплеснув все и прослушав краткую историю Дубровина, он полез в чемодан, откуда выудил бутылку коньяка:

— Настоящий! Ради такого случая не грех!

Почти старорежимный проводник немедля принес стаканы и под лимончик Жорж неостановимо расписывал двум малоподвижным жертвам все расклады в штабах, хвастался вскрытыми махинациями, проклинал жлобов-союзников, ни хрена не понимающих в происходящем и позволяющих себе судить, исходя из представлений о чистенькой и законопослушной Европе. Полчаса он рассказывал о торговле кубанским зерном, которое попадало на французские корабли, пройдя через пять-шесть посредников и вздорожав раза в два. Поначалу оба офицера только плечами пожали (ну, насколько забинтованный Коноплев смог), но Жорж посмотрел на них, как на дурачков и снизошел до объяснений:

— Иными словами, мы получаем снабжения вдвое меньше, чем могли бы.

Вот тут их проняло.

Тыловую сволочь, особенно спекулянтов, на фронте, разумеется, не любили, но вот так предметно увидеть, что они не просто набивают карманы, а фактически грабят армию, которая за каждую украденную копейку расплачивается кровью и жизнями…

В Ростове их встречала маленькая, как воробышек, сестра милосердия, вряд ли она справилась бы с двумя ранеными, даже при помощи возчика, если не Жорж. Он мгновенно нашел нижних чинов, застроил их, обеспечил перегрузку в пролетку, спросил у сестры адрес госпиталя, обещал непременно проведать и откланялся.

Госпиталь встретил неистребимым запахом йодоформа и жестким порядком. Но после приема и определения в палату, потянулись все те же скучные дни: одни и те же лица, перевязки, однообразная (хоть более вкусная и обильная) еда, наскучившие темы для разговоров. Оставалось читать или дремать.

Порядок был нарушен дважды: визитом Жоржа и явлением делегации союзников.

Жорж, обряженный в белый халат, притащил полный сидор с гостинцами — кренделями, балыком, колбасой — но почти все отнял суровый доктор, оставив гостя возмущаться:

— Ну вы представляете? Хуже, чем в штабе у Корнилова: чтобы попасть к вам, надо вызвать дежурную сестру, она получит разрешение у старшей, потом вытрясет все сведения — кто я вам, с какой целью пришел, и так далее, — получит визу у главврача, минут десять будет вдалбливать правила, а потом проследит, чтобы халат непременно в рукава!

На этот раз Жорж не углублялся в результаты инспекций и закулисные механики, а просвещал насчет жизни в Ростове — концерты, театры, кабаре и все такое прочее, заодно рассказывая последние светские сплетни, ко всеобщему интересу обитателей палаты. Он так увлекся, что пропустил назначенное время, и за ним явилась лично старшая сестра с оскорбленным выражением на лице.

А на следующий день начался цирк: персонал носился как ошпаренный. Меняли белье, делали свежие перевязки, снова мыли полы и протирали стекла, палаты украсили срезанными веточками распустившейся вербы. Растревоженное состояние передалось больным и раненым, наконец, кто-то на бегу соизволил объяснить причину — в госпиталь едут союзники, английский и французский генералы.

Часов в одиннадцать в больничный парк вкатилась кавалькада из нескольких автомобилей, по всему госпиталю пронесся шепоток — приехали! Делегация бродила по коридорам, заглядывая в кабинеты и палаты, в которых ради такого случая распахивали обе створки дверей, чего обычно не делали.

Англичанин с отвисшими брылями на равнодушном лице и жовиальный француз с усишками под самым носом, оба с красными, то ли после выпивки, то ли с холода, лицами, величественно шествовали вдоль коек и раздавали папиросы и жестяные бонбоньерки с конфетами. Время от времени они задавали через переводчиков глупейшие вопросы, поскольку сведения, в какую часть тела ранен тот или иной пациент, визитерам, очевидно, на хрен не сдались.

Союзники и сопровождающие, гремя аксельбантами и наградами, приближались, распространяя плотное амбре одеколона.

Коноплев дернул носом раз, два, а потом сквозь зубы прошептал Дубровину:

— Нажрался, скотина, с самого утра, перегаром несет.

Дубровин вытаращился на товарища, но тот кивнул:

— Думал одеколоном отбить, но я чую.

Главный врач устремил на них грозный взгляд, но тут англичанин с французом добрались до сослуживцев, и Дубровин сам унюхал компрометирующий запашок.

Англичанин, дыша в сторону, что-то спросил у Коноплева, но тот изображал немого, пыжился и мычал. Главный врач покраснел, как большевицкое знамя, англичанин переспросил, но тут Коноплев пустил газы с такой силой, что задребезжали стекла.

Под дикий хохот забившихся под подушки и одеяла пациентов союзники ретировались.

Папирос и конфет товарищам не досталось, а через полчаса в палату вбежал главврач, намереваясь устроить разнос. Он набрал воздуха в грудь, но лежавший у двери больной произвел губами тот же звук, что и Коноплев ранее. Хохот накрыл палату второй раз, ржали все, в том числе и врачи. Главный отсмеялся, вытер слезы, махнул рукой и ушел.

В день выписки, когда сняли опостылевшие бинты и определили срок долечивания в двадцать дней, за Дубровиным приехал Жорж:

— Собирайся, будешь жить у меня!

— Я с товарищем, как я его оставлю?

— Еще лучше! Сможем в картишки играть! Поехали!

Еще по дороге Дубровин обратил внимание на бешеное количество офицеров на улицах. Потом, на прогулках и посиделках он убедился, что город просто набит военными, не желающими гробить себя на фронте. Они пристраивались в неисчислимые тыловые конторы, от армейских до частных, они заседали в комиссиях по разработке реформ, они служили репортерами в газетах, они симулировали болезни, они скатывались в спекулянтское болото.

— Черт побери, из них же можно составить офицерскую дивизию! — пристукнул костылем Дубровин.

— И не одну, — флегматично ответил Жорж, — в Новочеркасске, Екатеринодаре, Ставрополе и Новороссийске то же самое.

— С-суки… — выдохнул сквозь сжатые зубы Коноплев.

— Они самые. Гнилая интеллигенция, ни нашим, не вашим, моя хата с краю.

Вечером, за самоваром, когда все скинули осточертевшие кителя и гоняли чаи в одних нижних рубахах, Коноплев вдруг замер и спросил, ни к кому особо не обращаясь:

— За кого мы воюем? Вот за этих, жрущих и срущих?

— За единую и неделимую, — посерьезнел Жорж.

— Они ее продадут и пропьют.

— Так всегда было. Кто-то рубился с татарами на Куликовом поле, кто-то набивал кубышку.

Тот вечер камнем лег на душу Дубровину. Жорж говорил тихо, но веско,