Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

— Но вы скажите, подполковник, — настаивал Коноплев, — почему случилась революция?

— Она не могла не случится. В России последние двадцать лет сильно выросла доля тех, кому не было двадцати.

— Так молодежь, студенты, юнкера, гимназисты воюют у нас против большевиков!

— Это, к сожалениею, не вся молодежь, — горько усмехнулся Жорж. — Большая ее часть не имела перспектив, наша система образования не могла переварить всех, а экономическая жизнь не давала шансов на приличный заработок. Вот вам и почва для всяких революционных идеек.

— Но вы же сами говорите про двадцать лет! — чуть не выронил папиросу Коноплев. — Двадцать лет назад ничего похожего не было! Да, бунты и террор 1905-го года, но их свели на нет!

— Война, мой друг. Война. За каким чертом мы в нее полезли, я и сам не знаю.

— Проливы? — отхлебнул чаю Дубровин.

— Чушь, Миша. Чтобы англичане отдали нам Проливы? Чтобы мы нависли над Суэцким каналом? Да ни в жизнь!

— Так что война? — вернул тему Коноплев.

— Война дала этой самой молодежи оружие, а наш обожаемый монарх и его окружение попросту не предвидели, чем это кончится. Несколько миллионов человек, обученных и привыкших убивать, с винтовками в руках и ветром в голове, — Жорж посмурнел еще больше. — Результат мы можем увидеть вокруг.

Частые прогулки по Ростову вышли Дубровину боком, вернее, ногой — она ныла все сильнее, наконец, Жорж пресек все возражения и потащил друга к профессору Напалкову:

— Не к гарнизонным же коновалам тебя вести, а тут частная клиника, все по высшему разряду.

— Погоди, какой Напалков? — всполошился Коноплев. — Николай Иванович? Тот, у которого Дроздовский умер?

— Дроздовский умер, а сколько выжило? Пошли, Миша, не капризничай.

Пролетка двигалась мимо сиротского института, в саду которого чинными парами гуляли девочки в одинаковых серых пальтишках.

— Вот ради них вы воюете, — буркнул Жорж.

Классные дамы в этот момент собрали своих воспитанниц и повели строем в здание.

— Прямо как у нас в кадетском, — загрустил Коноплев.

Ассистенты сняли с Дубровина валенки и одежду, и за него принялся сам профессор, небольшой человек с огромными ручищами хирурга. Страшно ругаясь и проклиная неумех из госпиталя, он прочистил рану, нанес мазь и оставил перевязку ассистентам.

На следующий день ноге стало заметно лучше, а тут еще Дубровину и Коноплеву выплатили содержание, которое задерживали уже три месяца. Организовал это Жорж, а на благодарности отмахнулся:

— Я уезжаю в Таганрог, вернусь на Пасху, должны же у вас остаться какие-нибудь деньги?

В его отсутствие сослуживцы чуть не перессорились: Коноплев впал в черную меланхолию и начал проповедовать необходимость массовых расстрелов.

— Да ты прямо как помещик Поскудников, — поддел его Дубровин.

— Кто?

— Поскудников, у Салтыкова-Щедрина, не помнишь?

— Нет…

— Он признавал «небесполезным подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих», — процитировал по памяти Дубровин.

— Ну и правильно! — обиделся штабс-капитан. — Всех к стенке!

До возвращения Жоржа они почти не разговаривали, но Ставицкий вернулся радостный и возбужденный настолько, что его состояние передалось остальным.

— Айда в ресторан! — обнял он алексеевцев за плечи. — Есть отличный повод!

— У тебя день рождения?

— Нет, все гораздо лучше, — сиял Жорж.

— Наследство от Ротшильдов?

— Нет, мы вскрыли та-акую аферу, — Жорж поцеловал кончики пальцев, — ох, теперь головы полетят!

— А нам-то что с того? — скепсиса Коноплева хватило бы на десятерых.

— Вам-то как раз с этого много, они там к складам снаряжения присосались, а большие чины их покрывали. Айда в ресторан, как раз Пасха, разговеемся!

От мысли гулять там же, где швырялась деньгами вся эта спекулянтская и тыловая сволочь пополам с откровенными кокотками и вроде как приличными дамами, фронтовики отказались наотрез.

— Но надо же как-то отметить… — растерялся неунывающий Жорж.

— Давай сделаем доброе дело! — предложил Дубровин.

Коноплев и Ставицкий уставились на него с интересом.

— Я вот что подумал, — неожиданно засмущался Дубровин, — сиротский институт…

— Там гулять? — вытаращился Жорж. — Это, пожалуй, чересчур, хотя к ним и офицерскую казарму подселяли…

— Да нет же! Ты их видел? Сироты, все одинаковые, радостей почти никаких, а тут Пасха!

— И?

— Купим пирожных, отвезем в подарок.

Идею приняли без возражений, на извозчике добрались до лучшей кондитерской в городе и осчастливили ее заказом на все, что имелось в наличии, получилась громадная корзина. Ее еле запихали в пролетку, а потом еле затащили внутрь, и то с помощью возницы.

Швейцар из отставников, носивший седые баки и медали на форменном пальто, оглядывал компанию с настороженностью:

— Господа офицеры, вы к кому?

— Ко всем сразу!

— Извините, сегодня приемный день, но нужно назвать воспитанницу.

— Да уж, порядки точно как в кадетском!

Жорж тут же нашелся:

— Записку начальнице?

— Не приказано принимать записок!

Трое офицеров растерянно переглянулись, но тут сверху на площадку вышла дежурная воспитанница, разглядела содержимое корзины, вихрем развернулась и умчалась.

Дубровин с Жоржем развели бы руками, но они держали корзину, не зная, куда ее пристроить. Спасло их появление целой процессии во главе с начальницей института в сопровождении десятка девочек:

— Чем обязаны, господа?

Дубровин, непривычно краснея и путаясь в словах, объяснил порыв желанием сделать приятное и доброе, но сбился и замолчал.

— Поздравить с Пасхой и сделать небольшой подарок! — нашелся Жорж.

Начальница величественно кивнула и немедля организовала процесс: девочки по одной подходили к трем офицерам, говорили «Христос Воскрес!», получали ответ «Воистину!», брали по одному пирожному и благовоспитанно отходили после книксена.

Остаток, больше половины, передали в руки начальницы, которая снизошла до христосованья и даже несколько оттаяла, перекрестив всех троих на прощанье.

В обратный путь двинулись молча, Дубровин чувствовал себя пьяным.

По мере движения к центральным улицам Ростова, Жорж оживал и начал понемногу комментировать происходящее.

— Вон, смотри, дроздовец идет.

— Почему дроздовец? — Дубровин посмотрел на офицера с тросточкой, неторопливо шедшего по тротуару.

— Пенсне и физиономия саркастическая.

— Вон тот тоже дроздовец?

— Не, этот скорее всего из ударников.

— Ну да, погоны черно-красные.

— Даже без погон видно — взгляд презрительный.

— А тот? — заинтересовавшийся Коноплев кивнул подбородком на офицера в грязноватой и обтрепанной снизу шинели, матерно разносившего привратника ресторана.

— Марковец,